Левое меню

Правое меню

 Придорогин Л. - Берегите ноги! 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Киньяр Паскаль

Альбуций


 

На этой странице сайта выложена бесплатная книга Альбуций автора, которого зовут Киньяр Паскаль. На сайте strmas.ru вы можете или скачать бесплатно книгу Альбуций в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB, или же читать онлайн электронную книгу Киньяр Паскаль - Альбуций, причем без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Альбуций равен 163.46 KB

Киньяр Паскаль - Альбуций - скачать бесплатно электронную книгу



OCR Busya
«Паскаль Киньяр «Альбуций»»: Азбука-классика; СПб.; 2005
ISBN 5-352-01340-5
Аннотация
Эта книга возвращает из небытия литературное сокровище – сборник римских эротических романов, небезызвестных, но обреченных на долгое забвение но причинам морального, эстетического или воспитательного порядка. Это «Тысяча и одна ночь» римского общества времен диктатуры Цезаря и начала империи. Жизнь Гая Альбуция Сила – великого и наиболее оригинального романиста той эпохи – служит зеркалом жизни древнего Рима.
Пятьдесят три сюжета. Эти жестокие, кровавые, сексуальные интриги, содержавшие вымышленные (по основанные на законах римской юриспруденции) судебные поединки, были предметом публичных чтений – декламаций; они весьма близки по духу к бессмертным диалогам Пьера Корпеля, к «черным» романам Донасьена де Сада или к объективистской поэзии Шарля Резникофф.
Паскаль Киньяр
Альбуций
Предисловие

Когда настоящее несет мало радости, а грядущие месяцы не сулят ничего, кроме повторения пройденного, хочется обмануть монотонность бытия вторжениями в прошлое. Раздвигаешь ноги мертвецов, и их чресла (древние чресла, истлевшие за два с лишним тысячелетия) вновь соприкасаются, сливаются воедино. Роешься в скрытых уголках своей жизни и выкапываешь такое, о чем никому нельзя поведать, вплетаешь эти тонкие былинки, эти хлипкие птичьи перышки в гнездо старой патрицианки или древних иудеев. Это занятие утешает. То, что происходило в реальности, защищает вымысел и желания, которым этот вымысел открывает путь куда успешнее, чем незатейливую старозаветную интригу, которую буквально притягиваешь за уши, собираешь по каплям. Гай Альбуций Сил существовал. Существовали и его декламации. Я только придумал гнездо, куда поселил его, где он обрел приют и чуточку живого тепла, чуточку обыкновенной жизни, состоящей из приступов подагры, из листков салата, из печали, и бесплотный призрак, быть может, выиграл на этом, обретя хоть какие-то краски и жизненных услад, и, вполне вероятно, даже смерти. Я полюбил тот мир – или романы, навеянные окутавшим его мраком неизвестности.
В июне 1989 года я был одинок и я устал. Я написал шестьдесят страниц этой книги, сидя на деревянной скамье, в окружении огромных могильных воронов, у крепостной стены императорского дворца в Токио.
Внизу за стеной, в прудике, маленькая черепашка плыла к деревянной береговой свае, высунув голову из воды. За головой тянулся узенький водяной разрез. Однако тяжесть тела неумолимо тянула ее ко дну. Я посмотрел на эту зеленую головку, древнюю, бесстрастную, сморщенную. И сказал себе: «Да ведь это же Август!» Тогда это казалось мне совершенно очевидным. Сегодня я дивлюсь своей догадке куда больше. Так страна, где дверцы такси закрываются самостоятельно, где люди снимают обувь перед тем, как сесть за еду, погрузила меня в жизнь некоего воображаемого Рима – более реальную, более полнокровную, нежели лики бонз секты дзен, на свидание с которыми я туда приехал.
Превыше всего на свете я ценю перевод текстов Сенеки-старшего, сделанный Анри Борнеком, – это поистине великий Сенека. Добавлю также, что я многим обязан переводу романов Квинтилиана-декламатора, опубликованному Дю Тейлем. Он появился в первой половине августа 1657 года, при кардинале Мазарини. Стояли жаркие погоды. Уединившиеся еще были в фаворе. Вот так, под прохладной древесной сенью, я и познал счастье. Я украсил свою жизнь днями, которые мне не довелось прожить самому.
Гренобль, июль 1989
Глава первая
Друзья из Новары
Анней Сенека был его другом. Он записал среди прочих воспоминаний одну подробность, которую дружеская привязанность сохранила в его памяти. В Риме, в первые годы Империи, людей, вспоминавших о других после того, как смерть оторвала тех от наслаждений царства света, называли amid – друзья. Подобные слова нынче утрачены, и смысл их так же непроницаем, как затянутое облаками небо, которое вопрошаешь в ночную пору. Я говорю о дружбе. Я вытягиваю на берег понимания то, что могу, сетью, какою нынче мало кто умеет пользоваться. Слово «dear» на современном английском тоже не очень-то вразумительно. Самое честолюбивое желание, питаемое древним римлянином во времена Республики, – это чтобы после погребального костра его назвали «cams amicis» – тот, кто дорог сердцам своих друзей.
И он был именно таким. Стояли тридцатые годы. Он отличался беспокойным нравом. На языке, ушедшем в древность, это означало, что он относился к людям, которые страшатся покоя, страшатся призыва послежизненного «requies» (покой). Такие люди боятся восковых, таких невозмутимых в своем вечном упокоении, ликов, что хранятся в ларе для изображений усопших, стоящем в атрии. Это римское слово «quies» – особое слово, способное обозначать одновременно и умиротворение, и сон, и смерть. В нашем языке (кроме фирменного знака жалкой фабрики искусственного обволакивающего безмолвия) слово это выродилось в понятие «quitte» (безмятежный, избавленный от забот) и в понятие «coi» (тихий, застывший) – прилагательные, ныне почти вышедшие из употребления. При Людовике XIII натюрморт называли «застывшей живописью», ибо эти вполне обыденные и полутемные предметы были избавлены от речи в том мраке, где им вот-вот предстояло раствориться. В начале Империи был период, когда «соглашаться» означало «наслаждаться». Буквально: насладиться радостью в покое. Я не застал этого времени. Я не нахожу радости в покое. Итак, жизнь Альбуция Сила была определена Аннеем Сенекой (отцом советника Нерона, отцом философа-фразера, отцом миллионера-стоика) как «longa inquietatio» – долгое смятение в страхе. Но это всё каламбуры. Римляне обожали забавляться словесной игрой обыденного языка. Они видели в каламбурах знаки божественного благоволения: по крайней мере это сулило удачу. Цестий прозвал романиста «Inquietator». Гай Альбуций Пертурбатор. Пертурбатор латинского языка на заре I века нашей эры.
Это был лысый, тощий, долговязый, прямой, напряженный, резкий человек. Он всегда ходил в белой фетровой шляпе с завязками. «Tristis, sollicitus decla-mator…» «То был романист беспокойный, снедаемый страхами, вечно недовольный собою и никогда не находивший отдохновения в молчании. И никакого отдохновения в успехе…»
Он был годами моложе Цезаря. Этот последний высоко ценил слог Аполлония Родосского, но недолюбливал литературный стиль Альбуция. Цестий писал, что Гай Альбуций Сил родился в тот год, когда Лукулл завоевал Армению. Это произошло в последние дни 69 года в Новаре, в Цизальпинской Галлии, в Пьемонте, в семье богатых эдилов. 69 год (684-й год существования Рима) отмечен в истории тремя событиями: взятием Тигранокерта Лукуллом, любовной связью матери Вергилия с Мароном и разгулом пиратов близ Сиракуз и Гаэте. Цезарь еще не существует как политик. Пока что он лишь верховный понтифик: следит за исполнением обрядов, реформирует календарь, включая в него новые месяцы. Помпеи достигает вершины славы: он только что вернулся из Палестины. Там он перебил двенадцать тысяч иудеев. Проник в храм, увидел стол предложения, увидел подсвечники. И приказал: «Уничтожить». Он сделал Иерусалим городом-данником.
Именно в этом 69 году Цезарь распростился с бедностью. Он с удовольствием носил серебряный сенаторский перстень. Начал с того, что разграбил Дальнюю Испанию. В те времена Альбуций еще только зарождается и растет в водах материнского чрева. А Цезарь в Кадиксе выходит из храма Геракла. И видит прямо перед собою гигантскую статую, изображающую Александра. Застывает в изумлении.
Присаживается на холодную ступеньку цоколя. Сам он писал, что испытал в тот миг «глубокую печаль» – чувство, доселе ему неведомое. Он думал: «Мне уже двадцать девять лет. В этом возрасте он покорил весь мир, а я еще ничего такого не совершил. Я понапрасну трачу время. Моя кровь течет в жилах праздных, никчемных рук. Пора бросить Испанию с ее овцами и красноземными равнинами. Пора вернуться в то место, где меня не ждут, но где я должен заставить людей трепетать при виде меня либо от одного звука моего имени. Через шесть дней я буду в Риме». И он приказывает седлать коней. Пересекает всю Галлию. Проезжает через Новару в Милан. Женится на внучке Суллы и Помпея.
Во время войны с пиратами один лишь Цезарь поддерживает Помпея. Именно эта война, с ее неисчислимыми бедствиями на море, потерями кораблей и захватами людей, наиболее ярко отображена в романах Альбуция Сила. Год спустя, в 66-м, Помпею помогает не только Цезарь, их сторону уже принял и Цицерон. В 59 году Цезарь начинает принудительную вербовку матросов. В том же 59 году Альбуций начинает изучать «Латинскую Одиссею» у грамматиста. И пишет свою первую прозу – сочинения, посвященные героям. Цестий сообщает, что первый текст Альбуция, кажется удостоенный премии, повествовал об Ахилле и назывался «Ахилл поющий». К сему Цестий добавляет, что Альбуций с детства проявлял стремление включать в свои романы отрубленные руки. Самый ранний из них был озаглавлен так: «Руки Фидия». Но наиболее знаменитый из его романов – это, вне всякого сомнения, «Безрукий солдат». Цестий, Аррунтий и Анней Сенека сохранили всего лишь резюме этих сюжетов и те отрывки из диалогов, что показались им ярче и оригинальнее всех других. Я, как могу, возвращаю к жизни эти литературные привидения.
РУКИ ФИДИЯ
PHIDIAS REMISSUS AMISSIS MANIBUS
Сцена первая: афиняне отдают Фидия в наем элейцам, чтобы он изваял для них Юпитера-Олимпийца. Стороны, заключают следующий договор: элейцы либо возвращают Фидия, либо выплачивают Афинам сто талантов.
Сцена вторая: Фидий изваял бога. Когда статуя для храма закончена, элейцы обвиняют Фидия в краже золота, отпущенного на отливку скульптуры. В наказание за это кощунство они отрубают ему руки. Затем возвращают афинянам самого скульптора и инкрустированный ларец, где находятся обе его руки. Тщетно афиняне требуют от элейцев выплаты ста талантов. Тогда они затевают судебный процесс.
– Jam Phidian commodare non possumus (Теперь мы никому больше не сможем отдавать в наем Фидия). Следовательно, вы нанесли нам невосполнимый урон.
– Но вам вернули того, кто сделал статую.
– Однако у нас нет его рук.
– Это ложь. У вас есть его руки, мы вам вернули их в инкрустированном ларце.
– Но они отсечены.
– О его кощунстве свидетельствовал бог, которого он обобрал.
– Пускай о нем свидетельствует бог, которого он изваял. Вы принесли в жертву богу его творца.
– У богов нет творца.
– Мы заключили с вами договор ради рук Фидия.
– Вы поставили условие – «вернуть Фидия», и мы вернули Фидия, а также руки Фидия в красивом инкрустированном ларце.
– Superest homo sed artifex periit (Человек остался, но художник погиб).
– Украшать храмы менее важно, нежели мстить за богов, которые делают их священными.
– Эти руки, творившие богов, больше не смогут коснуться ни головы собаки, ни женских грудей.
– Эти руки, посягнувшие на слоновью кость и золото храма, в тот миг не имели касательства ни к богу, ни к искусству.
БЕЗРУКИЙ СОЛДАТ
VIR FORTIS SINE MANIBUS
Некий солдат-ветеран потерял в бою обе руки. Он возвращается из лагеря домой. Толкает ногою дверь. И застает свою жену на месте преступления, а именно – супружеской измены. Он бросается к ней с намерением пронзить мечом, забыв, что лишился рук и не может держать оружие. Любовники смеются, глядя на его култышки, обмотанные повязками, и слыша из его уст призыв к мести. Солдат зовет своего сына-подростка и приказывает ему послужить руками отца и убить блудливую супругу и мужчину в ее объятиях. Но мальчик отказывается взять оружие.
– Я их не застал за совокуплением, – говорит он, – Их тела несоединены.
– Убей свою мать, – требует отец.
– Я не могу убить свою мать, – отвечает сын.
– Взгляни, мой сын, член этого мужчины еще влажен и блестит, – говорит отец.
– Я вижу поникший пенис, – отвечает сын.
– У меня больше нет рук, – говорит отец.
– У меня они есть, но сейчас я не нахожу им применения, – отвечает сын.
Любовник вскакивает с ложа, хватает свою тунику и спасается бегством. Мать, лоснящаяся от испарины, подбегает к сыну, падает на колени и сжимает его руки. Ветеран затевает судебный процесс против сына, которого выгнал из дома за кощунственное ослушание. Сын объявляет судьям:
– Я видел спальню, я видел ложе, я видел своего отца, я видел свою мать. Я ни о чем не думал. Я был словно парализован.
В романе Альбуция мальчик ведет подробнейший внутренний диалог с самим собою, пытаясь объяснить оцепенение, помешавшее ему увидеть то, что он видел, совершить то, что приказал отец, выразить вслух то, что он чувствовал.
В заключение сын сказал: «О судьи, я веду спор с самим собою, оцепеневшим от увиденного». Отец сказал: «А я воздеваю к небу руки, упавшие наземь в двух тысячах миль отсюда». Мать же сказала: «О судьи, нет больше рук, нет и пальцев!»
Глава вторая
Компотница из черного дуба
Принимаясь за эти страницы, я вовсе не намерен излагать жизнь Альбуция Сила в строгом порядке, как разматывают клубок. Я хочу возродить из небытия творчество, которое считаю несправедливо забытым. Выбираю лишь отдельные звуки, отдельные вспышки света, которые, быть может, некогда озаряли эту фигуру. Признаться честно, я опускаю черты, меня трогающие, именно потому, что они меня трогают, при том что оправдывают недостатки, чье наличие у других людей обычно утешает. Существует одна особенность, которую заметили сами древние; они всегда специально подчеркивали ее, словно речь шла о свойстве характера, столь же шокирующем в их глазах, что и артемидино целомудрие Ипполита: Альбуций не путешествовал. Не будем считать – как не считали и древние – поездки в Афины, в Новару, в Римини или в Геркуланум, то есть к родне с материнской или отцовской стороны: такие путешествия были обязательны, и их необходимость объяснялась и гражданскими, и религиозными правилами. Но Гай Альбуций Сил никогда не путешествовал ради удовольствия. Не потому, что опасался самих путешествий, перемещений, неудобств и тягот странствия. Не потому, что боялся разлуки с кем-то из близких. Причина тому была куда более необычной. Цестий и Сенека в один голос утверждают, что он не решался расстаться с одним предметом кухонного обихода, но и путешествовать вместе с этой вещью ему было бы неловко. Речь идет о салатнице или миске (lanx), которой пользовалась его прабабка по материнской линии еще во времена цензуры Сципиона Эмилиана. Салатница, или большая миска, которую мне трудно себе представить, сделана была из древесины черного дуба. Она висела у него на стене, на гвозде, как вешают в доме изображение какого-нибудь героя.
Здесь нужно было бы спросить мнение более сведущего, чем я, латиниста. Цестий называет этот предмет «lanx patinaria» (блюдо для рыбы, ваза, рыбный котел). Сенека же разумеет под словом «lanx» «большую миску» или, возможно, «компотницу». Ни в одном тексте мы не встретили слово «satura» (собственно «компотница» или «салатница»). Первоначально «satura» означала блюдо (lanx), в котором смешивали нарезанные кусочками фрукты и овощи, – иными словами, готовили то, что в наши дни называется «маседуан», или фруктовый салат. Весною в Риме устраивались празднества, именуемые Либералиями: богам – покровителям сельских работ посвящали огромное блюдо, наполненное ранними овощами и фруктами, какие рождала здешняя земля. Это называлось «lanx satura» – оскское словосочетание, означавшее «смесь». После чего участники праздника заводили непристойные или насмешливые песнопения, посвященные богу Мандуку или щекам Букко. Поющие взывали к Фасцинусу (Фаллосу). Этими же словами римляне пользовались для обозначения определенной формы романа (самой знаменитой из этих «смесей» является «Сатирикон», созданный веком позже), где большинство существующих литературных жанров были упрощены и перемешаны; таким образом, эта форма коренным образом отличалась от «declamatio», которую римляне очень любили. Петроний Арбитр открывает свой «Сатирикон» сценой, в которой герои как раз переходят от декламации к декламации (из коих одна принадлежит Альбуцию Силу), с блеском излагая их одну за другой перед тем, как найти основную, подлинную интригу в этой пестрой смеси, созданной знатным патрицием, сотрапезником Нерона. В старости Альбуций мог знать Петрония, когда тот был ребенком, или хотя бы грудным младенцем, или в крайнем случае округлившимся животом своей матери.
Но оставим в покое младенцев. А также компотницу из черного дуба. «Satura» являла собой сплетение традиционных сказок и поэм. «Declamatio» же подчинялась правилу двух фикций, обязательному для каждого сюжета, который разрабатывали декламаторы или софисты, соперничая в красноречии: фиктивный закон, влекущий за собою фиктивное судебное разбирательство, и фиктивная ситуация – самая плачевная, какую только можно вообразить. Вот несколько образцов таких законов-химер: «Vir fortis quod volet praemium optet» (Храбрый воин имеет право требовать любого возмещения ущерба), «Raptor raptoris aut mortem aut indotatas nuptias optet» (Изнасилованная женщина имеет право требовать, чтобы ее насильник был предан смерти либо женился на ней без приданого), «Qui ter fortiter fecerit militia vacet» (Солдат, совершивший три подвига, должен быть навсегда освобожден от военной службы)… Декламации исследовали реальность в трех аспектах: невозможное, недоказуемое, непредвиденное. «Ирреальная реальность» – таковы были психологический, юридический и риторический предметы романов декламаторов и софистов. Они устраивали множество публичных диспутов в амфитеатрах по всей территории империи. И буквально купались в золоте. Декламации Лукиана можно сравнить разве что с выступлениями Диккенса в конце его жизни, много веков спустя: первый творил в Римской империи, второй – в Британской, но и тот и другой искали Индию. Или же возьмем Апулея, напоминающего Хорхе Луиса Борхеса в старости с той лишь разницей, что первый путешествовал на муле, а второй – на самолетах. Я приведу в качестве примера такой сюжет: бедняк оплакивает мертвую пчелу. Он стоит прислонясь спиною к шелковице. Вот перевод Дю Тейля, опубликованный в 1658 году: «Следует ввести закон, карающий за ущерб, нанесенный кому-либо с умыслом. Бедняк и Богач жили по соседству, оба имели сады. Богач разводил у себя в саду цветы, Бедняк же – пчел. Богач упрекнул Бедняка в том, что пчелы высасывают нектар из его цветов, и повелел соседу перенести улей в иное место. Но Бедняк ослушался его, и тогда Богач отравил свои цветы. Пчелы Бедняка погибли, и вот он обвиняет Богача в том, что он умышленно нанес ему урон» («Великие декламации, переведенные на французский язык съером Дю Тейлем, Королевским Адвокатом в Париже; у Этьена Луазона, во Дворце Правосудия, при входе в ГалереюУзников, во Имя Иисуса, в августе месяце года 1658-го»). Дю Тейль переводил эти странные античные романы в те времена, когда умирал Оливер Кромвель, а Мольер писал своих «Смешных жеманниц». Мне думается, что единственным великим учеником Альбуция Сила был Корнель. Он один из всех французских авторов возродил те бурные перипетии, коими изобиловали диалоги декламаторов. Тем временем Джулио Мазарини копил золото и драгоценности, надеясь защититься богатством от угрозы смерти.
Альбуций Сил «взбудоражил» римский роман. Ему нравились грубые слова, непристойные вещи, натуралистические или шокирующие подробности. Однажды Альбуция спросили, как следует понимать «sermo cotidianus» (обыденный язык), и он ответил: «Нет ничего прекраснее, чем вставить в декламацию фразу, которая смутит произносящего ее». Таков критерий низменного: нас предупреждает о его присутствии чувство неловкости. Остается приблизиться к нему, завладеть им и вплести в ткань повествования. Тогда самое постыдное станет самым волнующим.
Если в декламациях Альбуция Сила и мелькали слова «lanx» или «patinaire» (кадка, квашня), то слово «satura» никогда не встречается в текстах, подписанных его именем. Я представил себе, как Альбуций Сил диктует одному из своих «librarius» (секретарей): «Слово «logos» y древних греков означало «корзина». Оно не равнозначно слову «lanx», но я уподобил его именно этому понятию». Он встает и указывает на висящую на стене салатницу из древесины черного дуба – современницу живого Карфагена. Вот так же в 25 году Август, принимавший великое посольство индийских властителей, использовал следующую фигуру Речи: «Люди древности нередко изображались в самом уничижающем виде. Вспомните о плуге Луция Квинта Цинцинната, о его перемазанной тунике. Начала Рима – это соломенная хижина, сосцы волчицы и пара детей, которые едва лопочут, которые умирают. Вспомните об имперских легатах, об эдилах, о полководцах, когда они встают на заре. Они приникают губами к миске с водой, потом отбрасывают ее. Назовите сосуд, в который они справляют малую нужду. Опишите эту сутулую или, лучше сказать, понурую осанку, которую возраст, курульное кресло и повседневные заботы придают наиболее пожилым. Обрисуйте медлительность их жестов, старческую неловкость их тел, когда они натягивают подштанники, оступаясь и пошатываясь. Или когда они скребут себе лицо пемзою, дабы снять с него щетину, уподобляющую человека дикому зверю, хотя от этой напасти не избавиться вовек, как бы ты ни был могуществен. Дикий зверь, свирепый и непобедимый, чей признак они силятся стереть со своих щек и из-под носа, все равно преследует их от зари до зари, едва лишь они переступят порог бронзовой двери, спеша в город, в Империю, к славе, к золоту».
Глава третья
Гражданские войны
Он терпеть не мог публичных выступлений. Никогда не читал на публике более шести раз в году. Зрители буквально дрались за места, чтобы присутствовать на его репетициях (он заучивал свои импровизации наизусть), которые проходили чаще выступлений, хотя, готовясь к ним, он не прилагал никаких усилий, чтобы понравиться. Сидя среди собравшихся, он начинал с того, что вяло и неразборчиво излагал свой сюжет, и, лишь когда ему на ум приходила какая-нибудь захватывающая идея, вскакивал на ноги и оживлялся. Замысел обретал плоть. Лицо его сияло, пальцы двигались выразительно, руки взлетали, как крылья. Он редко приукрашивал свои персонажи или подробно разрабатывал интригу. В других случаях он продолжал сидеть: так ему легче было свободно развивать свою мысль. Сидя, он излагал сентенции. Стоя, расцвечивал их красками. Находясь у себя в доме, в окружении близких, он редко исполнял всю декламацию. То, что он читал, нельзя было назвать обобщением. Но нельзя было назвать и декламацией. Для декламации он говорил слишком мало. Для обобщения – слишком много. Когда он декламировал, время для него переставало существовать: так вода уходит в песок, сколько ее ни лей. Вот уже и городской трубач протрубил третью стражу, а он все вел и вел рассказ о своих героях и их невзгодах. Он грешил одним недостатком: любая побочная тема могла превратиться в самостоятельный роман, содержащий предисловие, изложение сюжета, отклонения, трагическую кульминацию и эпилог. Его упрекали в этом. Ему говорили: «У вас каждый член так же велик, как все тело», он отвечал: «Это не тело, это город. Отдельный член – не ноздря и не рука. Отдельный член подобен целому человеку». Анней Сенека уверенно высказал свое мнение о нем: «Splendor orationis quantus nescio an in nullo alio fuerit» (Его стиль отличался блеском, какого я не встречал более ни у одного декламатора).
Я хочу привести здесь пять удивительных сюжетов, относящихся к временам первой гражданской войны. В 65 году, когда Помпей завоевывал Кавказ, Цезарь приказал вновь воздвигнуть статуи Мария. В 62 году в Этрурии убит Катилина. В 58-м Катон в кровавой битве берет Кипр. В 54-м Красс идет с армией в Месопотамию; он уже стоит на пороге смерти.
Я нахожу замечательно верными два изречения, в которых выражена вся суть и его тела, и его жизни, и его времени, и его языка: «Никто не знает того, что говорит. Никто не знает того, что делает». Я люблю обе эти краткие максимы и каждодневно поверяю ими окружающую действительность. Всякий раз, как человек говорит или пишет, всякий раз, как он действует или принимает решение, он делает рискованный выбор, не зная размаха его последствий, не умея оценить его значение, не предвидя его перспектив, не представляя течения дела. Вот почему следует относиться ко всему сущему с легким подозрением, расспрашивать, разведывать, присматриваться, докапываться до сути явлений. И когда вдруг, в мгновение ока, в чьей-то беззаботной речи промелькнет некое нужное слово, а чей-то поступок посулит некую желанную возможность, нужно суметь не упустить удобный случай и оказаться на высоте, действуя решительно и смело.
В декабре 63 года ни Цезарь, ни Катон не осознавали того, что делали. Они знали только, что соперничают ради высшей власти. Они еще ничего не знали ни о блеске, ни о значении, которые впоследствии приобретут их имена. Еще менее того они понимали, что делают ровно противоположное тому, что, по их мнению, замыслили. Они оба, словно два отражения одного и того же предмета, совершенствовали свою речь, доводя ее до крайней, аскетичной простоты. Что же касается Альбуция, то он нарочито затемнял, запутывал свой язык.
Альбуций Сил в конце жизни хорошо сознавал все своеобразие своих сочинений. Он признавался в этом Сенеке, который сохранил письменные свидетельства его творчества. Оригинальность романов Альбуция выражалась не только в отрубленных руках, носорогах и вульгарных словах, которые он вводил в свои тексты. Она воплощалась также в приверженности определенным темам – гражданским или пиратским войнам, которые глубоко поразили его в детстве и отрочестве. И все более жестоком противостоянии свободных граждан и рабов, отцов и детей. В 55 году Альбуций, как и все жители Рима, впервые увидел носорога; мальчику было в ту пору тринадцать лет. Возраст созревания. На его лице пробиваются первые волоски. Он еще только учился говорить, когда члены побежденных и рассеянных полчищ Мария, Митридата, Сертория, Спартака тысячами пробирались к морю. Беглецы, поставленные вне закона, объединили свою ненависть и свой голод; в результате половина Римской империи ушла в пираты. Плавая на баркасах или наскоро сбитых плотах, они разбойничали в устьях Эбро, Тибра, Роны, Нила, на Босфоре, у Геркулесовых столбов. Когда Альбуцию было два года, Помпеи потребовал у властей пятьсот галер, набрал сто тридцать тысяч человек и за шесть недель уничтожил тысячи этих утлых челнов и оголодавших людей, которые на них плавали.
За два года до рождения Альбуция вдоль всей земляной дороги, ведущей из Новары в Милан, вдоль всего мощеного пути из Милана в Рим тянулись вереницы крестов с распятыми рабами. После гибели Спартака Красс приказал только на одной Аппиевой дороге распять шесть тысяч взятых в плен рабов. Шесть тысяч черных крестов на обочинах; вороны срывали клювами повязки, прикрывавшие чресла казненных, и отщипывали с трупов кусочки плоти.
Рабы, желавшие стать людьми, провинциалы, стремившиеся стать гражданами, плебеи, умиравшие с голоду, подняли три революции, залив Рим кровью. Первая закончилась при Гракхах. Вторая пришлась на правление Мария. Третья бросила вызов Цезарю. Я привожу здесь слово в слово истории о женщине, покончившей жизнь самоубийством, о вольноотпущеннике, что предъявил судье четыре бесполезные таблички, о рабе, осужденном на пытку за спасение своего господина, о другом рабе, распятом за отказ стать насильником, и, наконец, об оружии, заговорившем на могиле. В виде исключения я перескажу и роман Папирия Фабиана, поскольку нахожу его замечательным.
ОТЕЦ, УБИВАЮЩИЙ СЛОВОМ
DEMENS QUOD MORI FILIAM COEGERIT
Во времена гражданских войн некая женщина приняла сторону своего мужа, сражавшегося против врагов, среди которых находились ее отец и брат. Армия, где воевал ее супруг, была разгромлена, сам он убит в бою, и женщина пришла к отцу. Но тот отказался впустить ее в дом. Дочь спросила его:
– Quemadmodum tibi vis satisfaciam? (Чем я могу загладить свою вину пред тобою?)
– Morere! (Умри!) – И отец повернулся к ней спиной. Женщина повесилась тут же, у дверей дома. Сын обвинил отца в безумии.
Альбуций писал:
– Utrae meliores partes essent, soli videbantur judicare di posse (Решение, которая из сражавшихся сторон была достойнее, зависело от капризной воли богов). Что же до тебя, даруй прощение своей дочери, если ты милосерден, подчинись эдикту – если ты ей враг, природе – если ты отец, справедливости – если ты судья, ее брату – если сам ты озлоблен.
На это отец отвечал сыну:
– Ее убило не мое слово. Скорбь о погибшем супруге толкнула ее на смерть.
Но сын возразил:
– Твое лицо пылало от гнева. Ты говорил с необузданной яростью. Ты обращался не к своей дочери. Ты убивал своими словами живую душу.
Отец стоял на своем:
– Я хотел, чтобы она постигла всю тяжесть своей вины.
Сын:
– Но она молила тебя о помощи.
Отец:
– Она говорила не опуская глаз.
Сын:
– Она смотрела на твои руки, не смея сжать их, на твою грудь, желая прильнуть к ней лицом.
Отец:
– Я хотел наказать ее ожиданием. Я бы дрогнул при третьей ее мольбе. Ты же не просил меня за нее. То, в чем я отказал супруге моего врага, я даровал бы твоей сестре.
ПАТРОН
PATRONUS OPERAS REMISSAS REPETENS
Во времена гражданской войны между Цезарем и Помпеем некий патрон, осужденный на смерть самим Помпеем, укрылся в доме одного из своих вольноотпущенников. Он прячется у него на сеновале. Вольноотпущенник кормит и оберегает его. В награду он просит освободить его от барщины и хозяйственных услуг, которые обязан оказывать своему господину, как то: строительство моста, помол зерна, поденные работы, мощение дорог. Патрон соглашается, записав сей договор на четверной буксовой табличке. Будучи восстановлен в правах на свое имение (Цезарь уже в Египте и продвигается вверх по Нилу), патрон требует от вольноотпущенника обычных услуг. Он ссылается на жестокость гражданских войн и на закон «Per vim», по которому любые акты, написанные под страхом смерти, утрачивают силу.
– Согласно проскрипциям, меня должны были казнить. Согласно четырем табличкам, написанным под принуждением, меня лишили звания патрона.
– Но я спас тебе жизнь. Я спрятал тебя на своем сеновале. Ты был наг, наступала зима: я дал тебе одежду и два шерстяных одеяла. Ты был голоден: я кормил тебя и поил молоком моих коз. Ты обезумел от страха и потерял сон: я послал к тебе служанку, чтобы ее руки и ее лоно усладили твои ночи. И тогда ты пожелал вознаградить меня. Ты благодарил меня со слезами на глазах. Затем ты попросил восковые таблички. Ты взял в руку стиль. И по своей доброй воле ты составил наш договор, записав его на этих табличках и скрепив печатью своего перстня.
– Вокруг царила жестокость. Время было жестокое. Цезарь был жесток. Погода и та была жестока: дул ветер, валил снег. Я написал этот акт под страхом этих жестокостей.
– Ты был добр к своему рабу. Ты освободил меня. Ты был добр к вольноотпущеннику: изгнанный, разоренный, преследуемый, ты попросил у меня убежища. Разве я предал тебя? Разве просил денег? Разве хоть в чем-то нарушил свой долг повиновения и долг гостеприимства?
– Nihil est venali misericordia turpius (Нет ничего подлее, чем торговать своею жалостью). Ты продал мне свою жалость за четыре буксовые таблички.
РАСПЯТЫЙ РАБ
CRUX SERVI VENENUM DOMINO NEGANTIS
Некий человек – пожилой годами, хворый, лишенный зрения, мучимый болями в животе и бессонницею – решил умереть. Он повелел одному из своих рабов достать ему яду и указал место, где тот мог раздобыть этот яд. Раб, любивший своего господина, дважды отказывался исполнить его приказ. Тогда хозяин заставил другого раба принести ему отраву и перестал наконец кричать от боли. Тело его предали огню.
Затем вскрыли завещание. В этом завещании хозяин приказывал наследникам своим распять непослушного раба. Того схватили. Раб потребовал, чтобы его дело разбирали трибуны.
– Я взываю к закону Корнелия. Я отказался поднести хозяину напиток, несущий смерть.
– Ты ненавидел своего хозяина. Ты испытывал удовольствие, глядя, как его пожирает неизлечимая болезнь. Ты продлевал его мучения.
– Я любил моего хозяина. Я продлевал его жизнь.
– Господин любил своего раба. Он любил его столь сильно, что уготовил ему ту же участь, какую готовил себе самому. В то время как ему готовили яд, он приказал сбить крест для раба-ослушника.
– Etiam ubi remedium est mori, scelus est occidere (Даже когда смерть избавляет от мук, убийство – преступление).
– Если приказы хозяев будут оспариваться их рабами, а после их смерти – трибунами, что же тогда станется с гражданской иерархией и исполнением завещаний?!
БЕЗУМНЫЙ ОТЕЦ
DEMENS QUI SERVO FILIAM JUNXIT
Некий тиран созывает народ к ступеням храма. Он объявляет, что отныне рабам дозволено убивать своих хозяев и насиловать их жен. Знатные горожане спешат обратиться в бегство – кто в лодке, кто в повозке, укрывшись под хворостом, кто ночью, среди стада. Все рабы насилуют своих бывших хозяек, и лишь один из них щадит дочь своих господ. Он ласкает ее, однако не лишает девственности. Она влюбляется в него. И теперь сама хочет отдаться ему, но он отказывает ей в этом, ограничиваясь лишь поцелуями и услаждая девушку взглядом и рукою.
Проходит время, тирана убивают заговорщики, знатные граждане возвращаются в город. Они распинают рабов, которыми некогда владели. И только раб, отказавшийся насиловать дочь своих хозяев, избегает этой кары. Напротив, он получает свободу. Девушка выходит за него замуж. Но ее брат противится этому, он силою приводит сестру в суд и требует распять раба. Перед всеми собравшимися он во всеуслышанье желает бесплодия своей сестре.
– Soror, opto tibi sterilitatem!
Присутствующие делают знак, отвращающий беду, услышав формулу проклятия. Брат же объявляет, что допустил бы раба, полученного сестрою в приданое, в ее постель, но что имя ее детям должен дать только свободный гражданин. А человек, женившийся на его сестре, – раб в вольноотпущеннике, который насилует ее и, следовательно, заслуживает распятия в соответствии с решением, принятым вернувшимися в город знатными гражданами. Он воскликнул:
– Этот человек принудил ее к разврату, однако сберег ее девственность, ибо желал заполучить помимо ее тела и весь дом. – И он добавил: – Раб ждал, когда девушка созреет и станет пригодной для сношений. Закройте же изображения предков! Он насилует не свою любовницу. Он насилует свою жену. О бессмертные боги, пусть они оба идут либо в постель, либо на крест! (Будь проклят этот брак, более позорный, нежели любая супружеская неверность!)
Эта контроверза заканчивалась следующим изречением – если не дореволюционным, то по крайней мере дохристианским:
– Si voles invenire generi tui propinquos, ad crucem eundum est (Если хочешь найти родителей своего зятя, ищи их на кресте).
Явившийся в суд отец отвечал на это так:
– Катон и тот женился на дочери земледельца.
И тут Альбуций создает замечательный пассаж: «Ни один человек не рождается ни свободным, ни рабом. Только случай впоследствии навешивает на людей этот ярлык…» Таким образом, Альбуций Сил формулирует на маленькой буксовой табличке крошечную декларацию прав человека времен Августа: «Neminem natura liberum esse, neminem servum: haec postea nomina singulis impossuisse fortunam…» (Люди не рождаются ни свободными, ни рабами, ни равными, ни неравными в правах и обязанностях. Социальные различия воплощаются лишь в названиях. Свобода заключается в том, чтобы человек как можно меньше был рабом другого человека. Реализация естественных прав каждого человека имеет лишь одно ограничение, а именно: он обязан подчиняться законам общества, в котором живет, и властям, что подчиняют его обществу).
ОРУЖИЕ С МОГИЛЫ
ARMIS SEPULCHRI VICTOR
Во времена войны с армянами некий отважный воин лишился своего оружия в боевой схватке. Он завладел оружием, лежавшим на могиле одного героя. Совершив ратный подвиг, он вернул оружие туда, где взял его. Генерал вынес ему благодарность за отвагу. И в то же самое время воина обвинили в осквернении гробницы.
– Arma vix contigeram: secuta sunt (Я завладел этим оружием всего на несколько мгновений).
– То было не боевое оружие, но напоминание о славных подвигах усопшего.
– Мы отдали друг другу то, чего недоставало каждому из нас: он – свое оружие воину, я – воина его оружию.
– Храбрый солдат не теряет оружия в схватке. Благочестивый человек не грабит усопших. Факт возвращения украденного не оправдывает преступления. Насильник может вернуть супругу его жену, которой он овладел силою, ее позора он этим не искупит. Боги Маны оскорблены этим деянием. Мы должны отомстить за усопшего. Павший воин, лишившийся оружия, взывает к нам с берегов Ахерона.
Существует замечательный роман Папирия Фабиана, посвященный гражданским войнам. Его можно назвать таким же революционным, как Альбуциева «Патрона». Мессала Корвин называл большинство знатных сенаторских семейств «акробатами гражданских войн». Наилучшим тому примером служит Деллий, перебежавший от Долабеллы к Кассию, от Кассия к Антонию, от Антония к Цезарю, а под конец ухитрившийся запустить руку под юбку Клеопатры. Декламация Папирия Фабиана была изничтожена убийственными сарказмами Вибия Галла. Лично я считаю ее прекрасной, как, впрочем, и все другие «декламации», которые многие поколения эрудитов и преподавателей с удовольствием втаптывали в грязь. Роман Папирия начинается следующим образом:
«Родичи стоят лицом к лицу, готовые схватиться насмерть. Эти семьи являют собой вражеские армии. На холмах, занятых противоборствующими, теснятся лошади и воины. В одно мгновение вся полоса земли, только что их разделявшая, усеяна мертвыми телами, а живые спрашивают себя, стоя посреди сотен трупов солдат и лошадей, посреди банд набежавших мародеров:
– Кто же натравливает человека на человека? Отчего брат поднимает руку на брата, отец на сына, племянник на дядю? Если это люди, кого же тогда назвать зверем?
– Звери не воюют меж собою. Даже хищники не ведут войн против своих братьев и отцов. Вздумай они сражаться друг с другом, войны лишились бы своего ореола благородного, цивилизованного действа, угодного богам.
– Гражданская война, отцеубийство, детоубийство, братоубийство – это болезнь. Это кара богов и слепого случая.
– Нет, это сокровища, милые людским сердцам. Война отличает нас от зверей. Произведения искусства и необузданная алчность способствуют войнам.
– И люди воюют ради золота из нескольких дворцов, ради лона нескольких женщин, ради славы нескольких мужчин, ради храмов нескольких богов; люди проливают моря крови, лишь бы урвать себе эту добычу.
– Богатство совращает. Слава также совращает. И красота совращает. И благочестие совращает.
– Стремление сохранить свое имя в памяти живых или на мраморе, после того как тело предадут огню, свело с ума двоих мужчин.
– Они возжелали бессмертия для смертных, гор и лесов у себя на столе, океанов у себя во рту. Реки изменили свое течение. Соломенные лачуги превратились в роскошные высокие дома, где боишься упасть или сгореть, дабы обогатить гвардию Красса.
– Цезарь – ребенок, который возжелал завернуть весь мир в полу своей тоги. Дети с отвращением выбрасывают куклу, что принадлежит им самим. Зато они исходят завистью к обрывку грязной бечевки, зажатой в кулачке другого.
– Когда Цезарь завоюет весь мир, жадность уйдет из него, как уходит море от берегов Бретани.
– И останутся лишь пустота и озлобленность – осадок пресыщения.
– И останутся лишь пустота и жестокость – следствие бессмысленной, бесполезной игры».
Глава четвертая
Красота низменных вещей
Он говорил слишком быстро. Никогда не импровизировал. Ему это было неимоверно тяжело. На память он не жаловался. И однако все, кто близко знал его и восхищался его стилем, утверждали, что он не был обделен даром импровизации – просто полагал, что ему этого не дано. Из всех творческих личностей он был самым робким, самым неуверенным в себе. Азиний Поллион окрестил его «sententiae» «белыми»: они были прозрачны и излучали свет. Он умел бередить людские чувства, пробуждать страсти (affectus). Многие плакали, слушая его. И смеялись. И все боялись одного: что он умолкнет, повергнув слушателей в бездну тишины. По словам Аррунтия, самой патетической из его декламаций была «Potio ex parte mortifera» (Яд, смертельный наполовину). Публика едва сдерживала эмоции. «Яд, смертельный наполовину» – это род детективного романа, напоминающего романы Агаты М. С. Кристи.
ЯД, СМЕРТЕЛЬНЫЙ НАПОЛОВИНУ
РОТЮ EX PARTE MORTIFERA
Во времена Помпеевых проскрипций некая женщина сопровождает в изгнание своего мужа. Однажды среди ночи она внезапно просыпается и видит, что ложе рядом с нею пусто. Она встает. И находит своего супруга в темном атрии: он плачет, держа в руке египетскую чашу. Она спрашивает, почему он покинул супружеское ложе и какая причина лишила его сна. Он отвечает, что хочет предать себя смерти, ибо лишился всего своего состояния. Тогда она спрашивает, что за напиток у него в чаше. Он говорит, что это смертоносный яд. Жена просит его оставить ей часть яда, так как не хочет жить после смерти супруга. И вот он выпил половину чаши, а она допила остальное. Женщина умерла, крича от страшных болей в животе. Когда вскрыли оставленное ею завещание, выяснилось, что единственным своим наследником она назначила мужа. По отмене проскрипций муж вернулся на родину, и тут отец умершей обвинил его в отравлении своей дочери:
– Он единственный из всех осужденных, кого обогатили проскрипции.
– Я любил свою жену. И она меня любила. Нет для меня горшей муки, чем та, от которой я страдаю: я пережил единственного человека, с которым был счастлив.
Аргумент, представленный Альбуцием, отличается точностью англосаксонских судебных протоколов конца XIX века: «Summis fere partibus levis et innoxius umor suspenditur, gravis illa et pestifera pars pondиre suo subsidit» (Почти всегда на поверхности остается легкая и безобидная часть жидкости, тогда как ядовитый осадок, увлекаемый собственной тяжестью, опускается на дно). Альбуций заключает свое повествование словами: «Bibit iste usque ad venenum, uxor venenum» (Он выпил то, что было над ядом, супруга же выпила сам яд).
Он умело использовал фигуры речи. Подробно описывал место действия. Альбуций чрезвычайно обогатил и разнообразил речь латинян. Когда он мучился нерешительностью, когда терзал слух своих близких сомнениями, одолевавшими его в процессе творчества, это неизменно объяснялось его желанием осмыслить следующее: не как повествовать, но о каких вещах повествовать. Он часто говорил о себе самом: «Когда ум мой занят сочинительством, слова осаждают его со всех сторон». Сенека также записал его определение романа: «Это единственное пристанище в мире, гостеприимно открытое всем «sordidis-sima» , иначе говоря, самым непристойным словам, самым вульгарным вещам и самым низменным темам». В Риме словом «sordes» назывались в первую очередь грязные вещи, затем грязные существа, то есть бедняки, и, наконец, грязные одежды, то есть траур (во время которого полагалось не снимать платье, но раздирать его на себе в знак скорби; нельзя было мыться, стричь волосы и ногти на руках и ногах, брить бороду или удалять ее посредством скобления пемзой и подпаливая). О трауре свидетельствовал не столько черный цвет, сколько грязное одеяние, беспорядок в одежде, говоривший о хаосе в смерти, несущей ужас живым. «Splendidissimus erat: idem res dicebat omnium sordidissimas. Nihil putabat esse quod dici in declamatione non posset» (Он был блестящим сочинителем: повествуя о самых низменных вещах, он делал это талантливо. Он считал, что в романе все можно называть своими именами). Отец Сенеки-философа однажды попросил его привести примеры этих «sordidissima». Альбуций ответил: «Et rhinocerotem et latrinas et spongias» (И носороги, и отхожие места, и губки). Позже он добавил к названным «sordidissima» домашних животных, супружеские измены, пищу, смерть близких и сады.
Пятьсот пятьдесят лет тому назад Иоанн Французский, герцог Беррийский, обуреваемый ненавистью к уродцам, взялся коллекционировать часословы, сказавши себе: «А не поискать ли добычи в царстве колдовства?», то есть в местах, весьма близких к тому, что римляне называли «sordidissima» и что они с величайшим усердием изображали на своих мозаичных полах или на стенных фресках (англосаксы называют это «homing»), а именно женщин в бесстыдно задранных туниках перед очагом (отчего видны их нижние губы, багровые и словно распухшие), крошечных человечков, занятых пахотой или обрезанием виноградных лоз.
Рыбаки забрасывают сеть в Орж. Мужчины и полнотелые девы, и те и другие обнаженные, купаются в реке, широко, по-лягушачьи, раздвигая ноги. На первом плане сороки и вороны клюют зерно на набережной Вольтера. Крестьянин колотит палкой по стволу дуба, сбивая желуди на корм свиньям.
С начала времен, покрытых мраком, самым черным, самым непроницаемым мраком, с детства любая сказка, достойная этого имени, подчиняется незыблемому закону, повелевающему включать в обыденную жизнь один-два элемента волшебства – белые камешки, пряник, красную шапочку, леденцы, пудинг, пятна крови числом три, лепешки, капельку раскаленного масла, случайно упавшую на спящего. Вот эти-то вещи Альбуций Сил и называл словом «sordidissima»: черный африканский носорог с буйволовой птицей, усевшейся к нему на спину, едкая вонь отхожих мест и при сем неизбежно принимаемые низменные позы; к этому присовокуплял он еще болотную мяту или уксус. Роман в его глазах уподоблялся ивовой корзине, куда следует складывать любую оставленную втуне или, скорее даже, беспризорную вещь. Эдакое гостеприимное местечко, единственное на свете, где любое явление может обрести имя. Для того, что копится у человека в голове, нет лучшего зеркала, чем роман. В этом отношении поэзии, философии, музыке и живописи до него куда как далеко.
Он боялся, что его лысая голова пострадает от ветра. Испытывал тот же страх, когда лил дождь, когда шел снег, когда палило летнее солнце. Он редко покидал Рим. Если и выходил из дома, то всегда шагал торопливо, чуть ли не вприпрыжку, в своей белой широкополой шляпе с развевающимися тесемками. Он дрожал при мысли, что его могут принять за «scholasticus» (школьного преподавателя риторики), хотя даже шляпа противоречила этому статусу. Он полагал, что, вульгаризируя свой стиль, он усиливает его воздействие на публику. Одному из друзей он сказал: «Не подходи к моей записи слишком близко. От нее воняет дерьмом». Он сетовал на то, что его осаждают вульгарные слова (sordida verba), но что он вынужден произносить их.
Глава пятая

АЛЕСИЯ
ALESIA
Ребенком я часто спускался на станцию метро «Алезья». Мне было невдомек, что я ступал по рыхлой, незамощенной земле древнего города Алесии, между крепостными стенами галлов и осадными рвами Цезаря. Такая же граница пролегала и перед укреплениями Ла-Рошели, лежавшей у ног Ришелье. Малые дети, как личинки, ели землю, набирая ее в ладони. Это были скопища живых скелетов, едва шевелившихся на узком пространстве, разделявшем позиции воюющих сторон. Я замешивался в эти толпы умирающих детей, бродил возле женщин, чуть слышно проклинавших жестокую судьбу. Старики безмолвно испускали дух и оставались лежать с открытыми ртами. Я садился в лифт с застекленными стенками. Передо мной отворялась дверь в квартиру бабушки. И я попадал в общество ученых мужей или шарлатанов. Здесь бывали Эмиль Бенвенист, Верден-Луи Сольнье, – я здоровался с ними, но почтительно обходил Рене Этьембля или Альбера Доза. Мой дед-грамматист, всеми уважаемый и саркастичный старик в пурпурной домашней куртке, уделял внимание лишь формальной стороне всего, что произносилось. Человеческая речь, по его мнению, никогда не имела смысла. Он пожимал плечами. Говорил: «И чего блеют!» Он изучал структуру этого блеянья. Его губы не касались моего лба.
Во времена штурма Алесии Цезарь замешкался и не накинул на плечи пурпурный плащ, который надевал обычно в решающий момент. Армия ждала. Этот заговоренный плащ был символом победы. Все атрибуты, которые любил Цезарь, были украдены им у Помпея. Девятью годами ранее, в конце 61 года, в своем сентябрьском триумфе Помпеи облачился в плащ Александра Великого: он захватил его вместе с сокровищницей Митридата.
Но в настоящее время Помпеи спит в Риме: упоение победами повергло его в сон. Цезарь наконец облекся в кроваво-красный плащ, застегнул его на плече. Победа достигнута. Вокруг Алесии витал аромат лип. Он приказал отсечь руки всем, кто держал оружие и остался в живых, сказавши, что, как правило, человеку с отрубленными или недействующими руками труднее орудовать мечом. Плащ Цезаря – это одна из тех деталей, которых жизнь, протекающая как роман, требует в качестве признака, характеризующего героев. Таков белый плюмаж короля Генриха Наваррского или пронзенное горло Вильгельма Молчаливого. «Elata laeva, – пишет Светоний в «Жизнеописании Цезаря», – ne libelli quos tenebat madefierent, paludamentum mordicus trahens, ne spolio poteretur hostis» (Цезарь, спасавшийся от пламени пожара Александрийской библиотеки, плыл, загребая одною лишь правою рукой, подняв над водой левую, чтобы не намочить таблички со своими записями, и сжимая в зубах генеральский плащ, дабы этот талисман и символ побед не достался врагу). Я восхищаюсь этим «paludamentum mordicus», этим зажатым в зубах плащом. Он держится зубами за атрибут успеха как мы за свое имя: mordicus. Все мы безумны, и это речь сделала нас таковыми.
Цезарь говорил, что люди лишены инстинкта. Они не бегут от смерти. Они не ищут наслаждения так жадно, как того требует их тело, и никогда не преследуют корыстные цели, которые тем не менее руководят ими. Они смотрят в ту сторону, где чуют силу, подобно тому как пчелы безошибочно находят тычинки цветов. Клодий писал: «Так оцепеневшие жертвы неотрывно глядят на сверкающий кинжал». «Притом, – говорил Цезарь, – человеку трудно обрести свободу. Даже лучшие из нас – всего лишь стадо вольноотпущенников, сожалеющих о былом рабстве с его тяготами».
В 58 году в амфитеатре показывают пятерых крокодилов и гиппопотама. Именно тогда Альбуций и увидел их впервые. Ему было одиннадцать лет, вот почему он и запомнил это на всю жизнь.

Киньяр Паскаль - Альбуций => читать книгу далее


Надеемся, что книга Альбуций автора Киньяр Паскаль вам понравится!
Если это произойдет, то можете порекомендовать книгу Альбуций своим друзьям, проставив ссылку на страницу с произведением Киньяр Паскаль - Альбуций.
Ключевые слова страницы: Альбуций; Киньяр Паскаль, скачать, читать, книга и бесплатно