Левое меню

Правое меню

 Штерн Борис Гедальевич - Приключения инспектора Бел Амора -. Досмотр - 1, или Рейс табачного контрабандиста 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Тюрин Александр Владимирович

Падение С Земли 07. Меч космонавта


 

На этой странице сайта выложена бесплатная книга Падение С Земли 07. Меч космонавта автора, которого зовут Тюрин Александр Владимирович. На сайте strmas.ru вы можете или скачать бесплатно книгу Падение С Земли 07. Меч космонавта в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB, или же читать онлайн электронную книгу Тюрин Александр Владимирович - Падение С Земли 07. Меч космонавта, причем без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Падение С Земли 07. Меч космонавта равен 291.85 KB

Тюрин Александр Владимирович - Падение С Земли 07. Меч космонавта - скачать бесплатно электронную книгу



Падение с Земли - 8
Александр Тюрин
Меч космонавта
Посвящается встречающим меня
ЧАСТЬ I
Возлюби самого себя, насколько сможешь.
Святой Ботаник, Низинная Проповедь

Ясень я знаю
По имени Игдрассиль,
Древо жизни, омытое
Влагою мутной,
Росы с него,
На долы нисходят,
Над источником судьбы Урд
зеленеет он вечно.
Прорицание вельвы
1. “О пользе чтения”
Четкий прием. Симплекс.
“…Земля наша Темения велика, и рожь с пшеницей на ней колосятся обильно, скотина умна да послушна, стоят два больших городища, Теменск и Березов-на-Туре, а в Теменском море полно красной рыбы и тучных китов, бабы у нас обильны телом и плодовиты, войско бравое, лихое, посему с успехом отражает набеги тюрков и прочих азиатцев. Даже безбожный властитель Ван Шэнь, насылающий лютые орды морских разбойников, не насытился победой над нами. Уже десять лет тому, как положен предел языческому поганству и земля наша стала обителью второевангельской веры. Божественным произволением был явлен Пророк и Святой Учитель по имени Ботаник. Он научил, как возлюбить самого себя на радость людям и Богу. Лютые бесы из Храма Нечистоты изорвали его чистую плоть на тьму мельчайших кусочков, инда ничего крупнее пылинки и не сохранилось, однакоже воскрес он в виде Крестного Древа Жизни, каковое проросло к престолу Господа. Так открылась нам, рабам Божьим, дорога в цветущий вертоград Вечности…”
“Книга для отроков и отроковиц”. Словопечатная мастерская при дворе Его Царского Величества Макария Второго. 10 год от Святого Одервенения Учителя нашего Ботаника.
2. “Проигрыш победителя”, АВГУСТ 2075 г. (месяц сытень 10 года от Св.Одервенения.)
Помехи. Настройка канала. Четкий прием. Симплекс.
Яреющий ветер сбирал морщины на лице моря и подгонял крутобокие джонки к берегу. Тот имел облик пустынный, лишь коло кромки воды, в обширных лужах копошились пернатые, выискивая мелкую морскую живность, хиреющую на суше после отлива. Чуть поодаль, над невысокими скалами иные птицы хороводили в воздухе, но, в основном, важно стояли на часах подле своих гнезд. Чайки и гагары уже не суматошились, ибо свыклись с непрошенными, но смирными гостями. Те стыли на скалах почти не шевелясь, стараясь не громыхать доспехами и оружием. Лишь изредка доносился смущенный чих или виноватый кашель. Однако птицы относились к этим нездешним звукам как будто с пониманием.
Участок берега, к коему стремились корабли, образовывал вместительную бухту, защищенную от волн, с довольно узким проходом меж двух отмелей. Саженях двадцати от берега первая джонка бросила якорь, и прямо в воду с ее бака посыпались нездешние люди. Одновременно с бортов спускались ялики, протягивались длинные сходни, слетали бревна, из которых умелые руки вязали хлипкую пристань. И вот уже крепкие немало кривые ноги моряков стали месить прибрежную грязь. И щебечущие звуки голосов, и халаты, и круглые шапки, и сапоги с загнутыми носами выдавали в них воинов владыки китаев Ван Шэня.
Корабли приставали к берегу один за другим. Под скудными утренними лучами двух солнц носились и заполошно кричали птицы, пара грязных песцов, злобно кашлянув, почесала в болотистую даль. Никогда еще сей брег не знал столь кипучего движения двуногих. Здесь были и ратники в узорчатых шипастых панцирях, с мечами-секирами “квандо” в руках, и стрелки с большими щитами и длинноствольными ружьями на сошках, и легкая пехота с пиками-многозубцами, в когтистых перчатках и остриями на сапогах. На древках трепыхались красные стяги с иероглифами Шэнь – жизненного духа, каковой наполняет недолговечные сосуды человеческих тел. На те же древки насажены были высохшие головы могучих врагов, чья сила Ци вечно теперь служит победителям. По чертам сморщившихся мертвых лиц, по обрывкам головных уборов угадывались и обезьяновидные жители южных островов, и эбеновокожие гиганты Африки, и неукротимые туркийские воины, и даже ландскнехты верхнегерманского кайзера.
Погонщики выводили из воды на песок приземистых волосатых слонов; выплывали к берегу на мохнатых носорогах, чьи схожие с глыбами головы были защищены щитками, а рога окованы железом; по шатким мосткам силачи-звероводы направляли своими твердыми руками рыкающих саблезубых тигров, облаченных в кольчуги.
И вот уже на прибрежной полосе скопилось не менее трехсот воинов, вглубь суши двинулись следопыты на быстрых конях-единорогах, на скалы стали карабкаться разведчики, используя для камнелазанья “кошачьи когти” и цепы с якорьками.
Егда некоторые из скалолазов должны были наткнуться на тех воинов, что смирно стыли на камнях, загаженных птицами, грохнул залп из ружей и картечниц. Он смел разведчиков, следопытов и проредил толпу моряков. Следующий залп, к коему добавились ядра легких мортир и пороховые ракеты, затянул дымовой пеленой и прибрежные камни, и высадившихся шэньцев. Засим грянуло еще несколько залпов, отчего моряки частью ринулись вместе с обезумевшими носорогами в узилище между скал (каковое вело далее вглубь суши), другие стали карабкаться вверх по камням, гоня перед собой тигров, третьи суматошно бросились обратно к своим джонкам.
А со скал посыпались люди совсем иной наружности, коих было бы легко пересчитать – однако не гнездилось трусливое томление в их сердцах, не текло безволие в жилах. Окромя того, сверху им шэньские мореходы видны были как на ладони инда напоминали стаю ос, растревоженных громом и огнем. Воины, ринувшиеся из засады, облачены были в высокие меховые шапки и красные сапоги, серые кафтаны или чекмени – одежда выдавала в них подданных теменского царя Макария Второго. Теменцы стреляли из широкоствольных пистолетов, а засим рубили неприятеля длинными слегка изогнутыми мечами. Те, воины, что помощнее, искусно орудовали бердышами. Одни шли вперед молча, стиснув горячие зубы, другие возносили истошные крики: “Конец сукам долбанным во славу царства Теменского!” Теменцев сопровождали крепколапые боевые псы и медведи в кожаных нагрудниках с пришпандоренными металлическими бляхами и шипами.
Тем временем мортиры ударяли по кораблям, по мосткам временной пристани, по яликам. Ужо щепья, доски и разбитые снасти усеяли воду, там и сям мелькали головы шэньских моряков, пытающихся удержаться на поверхности и призывающих помощь жалкими словно бы птичьими криками. Некоторые джонки быстро подняли якоря и, преодолевая встречный ветер, направились к горловине бухты. Однако же к переднему из кораблей устремилось на веслах несколько теменских лодок, мгновенно выскользнувших из-за мыска. Моряки-китаи наслали на них облака пуль и ядер, но половина из утлых суденышек достигла бортов джонки. Лодки уже горели, когда находившиеся в них теменцы вонзили крючья в обшивку шэньского корабля – дабы сцепить борта намертво. После того теменские воины попрыгали в воду и резво поплыли обратно, а брандеры взорвались. Получив зияющие пробоины, джонка с треском и скрипом ломающихся снастей осела в воду, затем легла на дно. Однако над поверхностью осталась высокая корма, превратившаяся в громадное кострище, и мачты с тающими в огне парусами. Другое судно, тщившееся проскользнуть между горящим остовом и отмелью, застряло в узости из-за сильного порыва бокового ветра и тоже заполыхало. Шэньские моряки с гибнущих судов кидались в воду, чая вплавь добраться до берега. Из-за их белых шапок казалось, что море покрылось пеной. Впрочем “пена” сия вскоре окрасилась красным. Головы несчастных резко уходили в пучину, а над поверхностью воды появлялись тугие животы бултыхающихся людоедов, привлеченных запахами крови и страха – касаток-убийц, морских медведей, коих еще прозывают белыми, спинорогих морских змеев.
После того всем шэньским мореходам, еще остававшимся на своих кораблях, ничего лучшего не придумалось, как устремиться на берег. Однако они высаживались на сушу не скопом, а волнами – по мере того, как сокрушались их товарищи, пытавшиеся вырваться из “котла”. Впрочем, теменцам такоже приходилось не сладко. Многие китаи давно опамятовались и теперь, обретя небесное спокойствие, применяли заученные с младенчества правила ратоборства, посылая свою жизненную силу на разрушение телесности противника. Шэньские воины стелились по земле, коля и подрубая снизу, взмывали в воздух, нанося удары сверху, скакали и прыгали, вращая мечами-секирами и исторгая из глоток жуткие рыки, с которыми могло соперничать толико рычание рассвирепевших тигров.
Усмирить секирного бойца сумела бы разве что пуля или цеп, захлестнувший его руки и ноги. А лютого саблезубого тигра удавалось остановить лишь стаей презлобных псов. Они остервенело терзали его бока зубами и шипами, а он расшвыривал их сокрушительными шлепками или мгновенно умерщвлял своими клыками длиной в локоть – но тут поспевала к нему пуля или кроящий удар бердыша. Толстую волосатую шкуру носорогов все же пробивали колья, загодя врытые в землю, прикрытые кустарником или притопленные в ямках.
Воинами в серых кафтанах распоряжался невзрачного вида полководец, коего заслоняли от вреда ражие молодцы, ближние слуги и боевые холопы – к шапкам их в знак достоинства приторочены были лисьи или волчьи хвосты. К сему начальнику все обращались “княже”. Пребывал он на почтительном удалении, так, чтобы не могла его достать прицельная пуля, и надзирал за ратоборством в подзорную трубу.
Вот шэньцы собрали кавалерийский отряд, и всадники на белых единорогах, облаченных в шипованные панцири, ринулись на прорыв из прибрежного “котла”. Хитроумные животные огибали колья (на которые запросто напарывались носороги), ударом рогов вышибали кровавые потоки из ставших им на пути медведей и ратников. Но тут с боков, из узких проходов между скал, на них устремился кавалерийский отряд серокафтанников-теменцев на буланых единорогах. Те вонзали окованные сталью острия в бока белых “собратьев”, пробивая их кольчугу ино сшибая с ног. Боевые звери вбивали друг в друга передние либо задние копыта, ломали панцири, рвали длинными желтыми зубами и шипами шкуру и жилы, иной раз, ухватив всадника, стаскивали его с седла и трепали, пока он не вручал душу Отцу Небесному. Воины с проломленными черепами и оторванными конечностями падали на песок, чтобы тут же стать месивом под могутными копытами. Не успела бы дважды прокуковать кукушка, како оба кавалерийских отряда полностью перекрошили друг друга.
Егда начальник серокафтанников-теменцев увидел, что ярость и отчаяние шэньцев достаточны для того, чтобы прорвать окружение, то велел спустить с высоты особые бочки, которые помчались по склонам вниз, источая из щелей желтый едкий дым. Кашель и чихание воцарились над прибрежной полосой, морские пришельцы терли мигом раскрасневшиеся похожие на сливы глаза и пытались спрятать лицо в ворот. Когда ветер уже разорвал и отогнал желтую пелену, а шэньцы еще купались в слезах и соплях, теменский полководец со своей ближней дружиной и медвежьей ватагой выехал на бой. Он устремился прямо в середину вражеской толпы, где находился шэньский предводитель вместе со своими слонами и драбантами, выстроенными в многоугольное каре. Медведи оборачивались к каре задом, в то же время с их спины дымно стреляли картечницы, расчищавшие дорогу вперед. Аще дело дошло до рукопашной, уцелел лишь один слон, собиравшийся как будто обезуметь. Впрочем, теменский полководец, уворачиваясь от копий-многозубцев, оказался в опасной близости от закованного в кольчугу хобота и был тут же схвачен. Еще немного и полезли бы потроха из князя. Токмо не оплошал ближний слуга его, вскочил на хобот слона, закрутившийся удушающим кольцом, перемахнул на огромную спину, ударами топорка расшвырял погонщиков и верховых воинов, засим пальнул животному в затылок из пистоля.
Сей воин с обгоревшим лисьим хвостом на шапке выказал ловкость и крепость воли такоже после спасения своего господина. Стоя на слоновьей туше, он споро рубил мечом древки обращенных к нему шэньских копий. Дождавшись наступающих товарищей, он возглавил клин и пробился к вражескому предводителю. Того обороняли искуснейшие бойцы, владеющие всеми видами боя, и тигриными перекатами и перескоками цапли; широкие изогнутые клинки китаев выписывали восьмерки и круги, ино заметить лезвие было затруднительно. Однако теменский воин увернулся от меча-секиры и попоной, сорванной со спины слона, накрыл лютых по-звериному шэньцев, которые, впрочем, незначительны были ростом. Парочка бойцов-медведей примяла китаев сверху, а следом прошлись теменские воины с шестоперами и бердышами, отмолотили и покромсали все, что трепыхалось под попоной, в месиво.
Брани подходил конец. Мортиры отправляли на дно морское одну джонку за другой, немалое число кораблей сгрудилось коло выхода из бухты и сейчас многоалчное пламя кидалось с борта на борт како прыгучий зверь. Шэньцы частью уходили на утлых лодчонках прямо в волнующееся море, частью, прорвавшись сквозь оцепление на скалах, улепетывали по чавкающей грязи в сторону болот. Им вдогонку уже устремлялись всадники на ездовых баранах и своры боевых псов. Однако большинство китаев осталось лежать на прибрежном песке и у подножия скал; зеленые из-за водорослей волны лениво перекатывали мертвецов на мелководье. Все еще поревывали издыхающие в грудах своих кишок носороги и храпели осиротевшие кони-единороги.
– Произошло одно изменение – и возникло тело, произошло другое изменение – и тело исчезло. Лишь жизненная сила не знает времени и пределов,– полководец-победитель повторил слова одного из шэньских мудрецов, глядя на мрачные следы побоища. Засим обратился к своему отличившемуся воину.– Что ты мыслишь о таковой философии, Страховид?
– Дивуюсь, княже Эзернет, что с такой верой китаи бросаются на битву. Считают себя ничем, каким-то испражнением скоротечным. Нам-то многажды легче, слава Ботанику, теменцам ведомо как произрастить в себе крестное дерево и сподобиться вечной зелености.
– Не дорожащие жизнью, не боятся смерти, мой друг. Хотя сдается мне, что великая пустота в их головы могла быть привнесена нарочно, каким-то хитрозадым кудесником… Гликося, что за всадники замаячили вот на том холме?
Пока ближние слуги пытались разглядеть незваных гостей, князь Эзернет уже приставил к глазу подзорную трубу и на лицо его словно упала тень.
– Се не китаи и уж, конечно, не тюрки-ордынцы, се – черные стражи государя, числом тринадцать. И они прибыли за мной.
Слуги еще не поняли, почему возопечалился их господин, но верным сердцем уже почуяли неладное.
У Страховида тоже заныло в груди, хотя он и не мог взять в толк, чем могут угрожать черные стражи князю Эзернету. Разве государь может быть недоволен своим военачальником? Разве не князь Эзернет побил казахских тюрков Большой Орды, хлынувшей через реку Иртыш и сметающей все заслоны како пожар лесной? Ино не князь одолел за пару недель тысячи верст, дабы поспеть к вторжению китаев-шэньцев в Обский пролив? Ино не Эзернет Березовский учинил прошлым летом разгром треокаянного кузнецкого ханства, которое послало на нас железные колесницы, работающие на паре и извергающие снопы огня? Царь тогда закручинился, сердцем озяб, облачился в рубище, платом накрылся и укрылся в тайге, чтобы среди отцов-пустынников проращивать в себе Крестное Дерево. А войско, и дворянское ополчение, и казачьи тысячи, и стрелецкие полки, и наемники-ландскнехты, откатывались под натиском железной силы, скользя в собственной крови. Но бодрый князь Эзернет устраивал засеки, перерывал шляхи и иные пути, ставил надолбы, рушил дамбы, задерживая и затопляя металлические колесницы. Он сыскал мудрецов, шибко сведущих в алхимии, те сготовили зелье, способное сжигать самодвижущиеся повозки. Огненным составом можно было заполнять сосуды для последующего метания рукой или пушкой. Такоже получены были дымные снадобья, замутняющие глаза. Железные повозки удалось сжечь, многие вражеские бойцы лишились зоркого зрения, заодно казахские тюрки хитростью и подкупом подвинуты были на вылазку против ханской столицы. Кузнецкий хан Амангельды зарезан был лазутчиком, прокравшимся по подземельям в дворец, его войска рассеяны по лесам и истреблены. Уже тогда поговаривали, что государю Макарию без князя Березовского не царствовать…
Всадники в черных малахаях, не встречая никаких преград, подскакали прямо к полководцу и его ближним слугам.
– Княже Эзернет,– заорал передний из них, заросший чуть ли не по глаза сивой бородой.– Государь требуют тебя к своему престолу.
– Нам еще не ведомо, весь ли шэньский флот вошел в сию бухту, не случатся ли где новые высадки. Разве я не надобен здесь?– отвечал военачальник неожиданно дрогнувшим голосом.
– Ты нужен там, куда направит тебя воля самодержца,– возгласил черный страж. Спокойствие сего неведомого малоприглядного человека лишь подчеркивала ту мощь, которая стояла за ним.– Найди, княже, себе замену, начальника, иже справится с твоими делами, и следуй за нами. Государь желают говорить с тобой.
Князь глянул на своих ближних слуг и Страховид впервые увидел растерянность в глазах господина; того вроде мандраж взял.
– Мы с тобой, княже, в любую невзгоду– прошептал он.– Изволь приказать – и мы утопим этих лярв в их собственных соплях.
Но господин молчал, понуро теребя темляк своего чекана.
– Возьмешь с собой, князь Эзернет, толико пятерых слуг, больше тебе не надобно, потому что мы с тобой.– распорядился сивобородый.
Не успело солнце Сварог отойти от солнца Ярило даже на двенадцатую часть небосвода, как князь Эзернет в сопровождении пяти ближних слуг и тринадцати черных стражей отбыл от войска в град престольный Теменск.
Первое, чему подивился Страховид – не пороли горячки и спешки черные стражи, не гнали своих мощных единорогов, хотя и сорвали военачальника чуть ли не с рати. Сивобородый предводитель “черных”, именем Демонюк, не выискивал и пути посуше да поровнее, и советов не выслушивал. Можно было подумать, что он нарочно подбирает места топкие и низинные даже для ночлега.
Настала третья ночь, вернее пора сумерек, когда Сварог сошел с небосвода, а Ярило притомился и слабо светил своим глазом подле круга земного. Князь со слугами устроились на небольшом холмике, нарубив карликовых елок, чтобы хоть немного спастись от сырости. Да и в случае нападения быстротекущей клейковины имелось бы время, чтобы испугаться и чего-нибудь сообразить. Все вознесли молитву “Да произрастет Древо”, а потом Крепослов сотворил заклинание Ботаника, каковое должно было отпугнуть упырей-кровопийц и червей-мозгоедов. Черные стражи расположились по кругу возле слабеньких костров, став почти незаметными темными кучками. Точно как волки, которые в два счета могут вырвать тебе кадык, серой молнией выпрыгнув из укрытия.
– Энти оглоеды почище всяких вурдалаков,– Крепослов пустил ветер в сторону черных стражей.– Навалиться бы нам сейчас на них и открутить им чресла.
Страховиду пришлось по нраву такое предложение.
– Княже, отчего нам не замочить поганцев? Каждому чекушку в лоб – и настанет спокой.
– И при том покое будем мы государевыми преступниками и крамольниками.– голос князя был непривычно робким.– Что тогда, друзья?
– Сдается мне, не дождемся мы милости от царя, коли он таких псов присылает.– заметил Крепослов.– Ноги в руки и айда на вольный прокорм.
– И как мы кормиться станем, аще даже преодолеем все заслоны?– рече унылый будто захиревший князь.– За медные деньги будем провожать курваков-тюрков через теменские леса? Наймемся таскать горшки с дерьмом у богатых шэньцев и сами возсмердим? Ино Крепослов отсечет себе яйца и пойдет утруждать свой зад в гарем кузнецкого хана?
– Чур меня,– отозвался Крепослов.– Там хватает придворных слуг Макария, кои в плен попались при Лысых Холмах.
Беседа, еще немного продолжившись, затихла. Страховид улегся чуть подальше от костра, чем ему хотелось. Он сгреб ельник в некое подобие перины, положил под голову седло, притулился к теплой спине своего ездового барана Барона и, как ему показалось, закимарил.
Сон был навязчивый, как бесы, липкий будто клейковина. Страховид снова видел помазание Макария на царство: зима, Дворцовая площадь, толпы народа, заряженные безотчетной радостью. Самодержец выходит из золоченых врат собора к людям, на главе его сияющий венец, в руках зеленых посох, изображающий Крестное Древо. Недавно закончилась усобица, войны Храма Чистоты против Властелина Железа и последователей дьявольской ереси “Сознание Сталина”, тысячи воинов вместе со своими господами сложили буйны головы. Желая прекратить смуту и запустение, народ возвел на царство молодого Макария Чистые Руки, сына Морского Царя, приверженца второевангельской веры. Князь Эзернет как раз тогда купил Страховида, юного холопа, у одного из недобитых храмовников и привез с собой в столицу.
Однако сновидение подернуто было пеленой тоски и мрака.
Люди кажутся истрепанными куклами, одежки их – совсем как ветхие тряпки, там и сям вылезли нитки. Люди еще живы, но руки их полуистлели, холодные облезшие лица покрыты инеем, величавый же собор смахивает на полусгнивший покосившийся сарай. Над толпой набрякло сизое небо, похожее на преисподнюю. Снег оседает на уродливые тела, одежды, строения, смерзается, и на смену сей рухляди приходят прекрасные ледяные изваяния и сооружения: стрельчатые арки, гроздья легких башенок, соцветия высоких окон, галереи-паутинки, изящные портики – все словно сотканное из серебристых нитей. Посреди этой лепоты – царь, похожий на дивью статую из переливчатого хрусталя. Свет стекает с поясневшего неба, на котором, однако, нет солнц и заставляет играть новый город и воздух, его насыщающий, всеми цветами. Парят существа совершенного величавого вида: диски, сферы и многогранники. Они сливаются и разъединяются, перетекают друг в друга, нет на них ни греха, ни страха. А еще слышна чудная музыка хрусталя и серебра.
Страховид почуял дьявольский соблазн и восхотел проснуться, но ничего у него не вышло. Ему мнилось, что сам он расползается ветхими гнилыми нитками. И руки, и ноги, и голова. Он дернул за какую-то нить и от сего действа расплелся весь его нос, отчего образовалась нелепо зияющая дыра посреди лица. И единственное, что могло еще спасти от тлена и расползания, то было превращение в ледяной столп.
Толико с большой натугой и многими усилиями Страховид сподвигся вырваться из пут поганого сна. Первое, что распознали глаза, был блеск устремленной к нему стали. Страховид резко откатился в сторону, и там, где только что был его живот, вонзился в землю злой клинок. Чуть повернувшись набок княжеский воин подсек ногами то, что казалось пыхтящей грудой. Выхватя из сапога нож, он ткнул им в сторону шума и лишь по сопротивлению, передавшемуся руке, догадался, что попал в мясо. Потом, взявши клинок за зубчик, Страховид швырнул его в другую метнувшуюся тень. По донесшемуся матерному крику понял, что угомонил еще одного недоброжелателя.
Ум быстро соотнес события, и стало ясно Страховиду, что черные стражи внезапно кинулись резать княжеских воинов. Но ездовой баран уже поднимался на ноги и отряхивался, заодно лягнул в лоб подбегавшего стража, ажно сразил наповал, проломив кость. Страховид вскочил на спину Барона – и впервые огляделся. Несколько покойных тел, лежащих на холме, явно принадлежало княжьим воинам. Крепослов, тоже успевший запрыгнуть на своего барана, отбивался в низинке от наседавших “черных”. Страховид шенкелем кинул своего Барона в ту сторону, срубил первого попавшегося стража, выстрелом из пистоля сбил другого.
– Дуй, бля, за мной, тогда будешь жив-здоров,– крикнул он сотоварищу и оба устремились в брешь, образовавшуюся среди подрастерявшихся “черных”.
3. “Конец сильных и смелых”
Четкий прием. Симплекс.
Взгляд летел над лесотундрой и негде ему было приткнуться, не на чем было задержаться. Сумели княжеские воины оторваться в сумерках от черных стражей, но к утру устали без седел, и бараны выдохлись от бешеной скачки. К тому же все более чахлой и зыбкой становилась почва под ногами. Грязной свалявшейся сделалась шерсть и у взмыленного Барона. Закопошились в ней болотные пиявицы, некоторые из них добрались и до кожи Страховида.
Крепослов молвил ему, что видел князя Эзернета уже неживым. Черные стражи первым делом подобрались к полководцу и отсекли ясную головушку. Семь лет, с самого отрочества, Страховид жил умом и чувствами своего господина, который заменял ему отца, мать, а может даже сына – токмо к князю одному имел боевой холоп заботу. Сейчас разом были обрублены путеводные нити, и Страховид словно погрузился в зябкую томящую пустоту.
Потом он попробовал вынырнуть из мрака, утвердиться на том единственном, что у него оставалось – ненависти к погубителям князя. А ведь царь Макарий изшайтанился, сделался нечестивым губителем и рабом антихриста, подумалось Страховиду. Не зря в кабаках его кличут – Макарка Зеленая Нога. Извел он лучшего и преданного ему воина. Выходит, что и верным слугам Эзернета не сносить головы, не допустит злыдень царь Макарий, чтобы они поведали правду-истину об убиении светлого князя.
После злодейства, учиненного минувшей ночью, живыми осталось семеро псов-стражей, но княжеских ратоборцев на все про все токмо двое. Ну и пусть убьют, не жалко, решил Страховид, однако зараз заметалась иная мысль: в сем случае никто не поведает людям о черном коварстве и погубителей не осудит даже молва. Да, Бог воздаст им по заслугам, однако высшая кара может свершиться лишь руками человеческими.
Воины, покинувши спины усталых баранов, почали месить грязь своими сапогами, выискивая, где потверже. Однако там и сям мшина разрывалась водяными зыбучими окнами, в коих то и дело бухали пузыри – близкая преисподняя дышала смрадом. Пару раз замечал Страховид узорчатые хребты и клыкастые морды ящеров-коркодилов. Это еще не беда, тварь-то заметная, коли не свалишься в воду – она к тебе втихую не подберется. Другое дело – трупоедки, мелкие ядовитые ящерки. Одну такую гадину Страховид едва-едва заприметил, когда остановился перекурить из чубука, и покромсал мечом.
Трупоедка незаметно подкрадется и чиркнет двумя зубчиками почти что без болести. А како станешь ты, возсмердя, синим опухшим мертвецом, устроит в тебе кладку яиц. Им непрестанный сугрев будет, а вылупившимся малькам – стол и дом. Ежели же трупоедка не устроит в теле человеческом своей кладки, то гибнет она мерзкой смертью, ибо новорожденные тварюшки остаются во чреве и начинают питаться маманькой, изгрызая ее изнутри. Зело символическая тварь.
Войско, конечно, любило князя Эзернета. А вот Макарий Зеленая Нога, како выедет на войну с блестящей свитой, с беловолосыми отроками из дворцовой гвардии, так учинит неразбериху, каковую распутывать приходится князю Березовскому. Чего стоит конный натиск, предпринятый по велению государя на Лысые Холмы, где за день легло костьми два полка лучших всадников. Князь Эзернет увел тогда войско, лишившееся конницы, почитай что через трясину, иначе всем сорока тысячам теменцев настал бы худой конец от тюрков. Князь не токмо умом и отвагой государя превосходил, но и своим высокородством. Род его был знатен и в те времена, когда о предках Макария никто слыхом не слыхивал, и тем паче тогда, когда отцы и деды Зеленой Ноги промышляли лютым разбоем на Теменском море. Неужели червяк-мозгоед совсем лишил ума Макария – ибо не сдобровать ему без верного полководца…
– Страховид, ты будто знаешь, за кем мы гонимся со столь великой резвостью? Энти долбоебы-стражи совсем отстали. Они, верно, притомились за нами гнаться. На кой хрен мы им вообще сдались?– заметил Крепослов, уныло вытаскивая сапог из грязи.
– Сдались, не сомневайся. Ежели они нас не закопают, мы будем орать на каждом майдане, что Макарий – никакой не помазанник Божий, а вор, стало быть, и самозванец.
Крепослов вытащив сапог, стал вытирать шапкой взопревший лоб.
– Где-то я такое слыхал, или читал. Ладно, когда-нибудь самдруг воскричим на каждом углу, или складно воспоем на два голоса, сопровождая пенье ладной пляской. А сейчас-то куда почешем? Раньше мы путь держали в составе войска, кое вели искушенные следопыты, а до того еще плыли на кочах по реке Таз. А ныне нам ведомо лишь, где стороны света, да и то приблизительно. Как добраться до тропок-дорожек, как сыскать сторожки и запасники? И вообще в энтих краях дьявол обитается. Да-да, он где-то здесь прописан. Кому удалось отсюда выбраться, всякие жуткие вещи сказывали. Что он превращает твою жизнь в сон, а ужасный сон – в явь. Что душу вынимает, как семечко, и отправляет в преисподнюю, где из нее растет Древо Смерти.
– Много чего по кабакам и трактирам сказывают, егда надобно на черпак водки гроши наскрести.– устало отозвался Страховид. Более всего желал он нынче не слышать и не видеть ничего, и токмо поминать славные деяния, кои совершал он под началом доброго господина.
Однако Крепослов не унимался:
– У меня, друже, порохового зелья и пуль на пять выстрелов осталось. Како нам справится с медведем, не говоря уж о летучем упыре, по которому надоть залпом палить?
– Медведя ты изведешь нытьем, Крепослов, а упырь-кровосос от тебя отравится. У меня запас еще на четыре выстрела. Можно и рыбу острогой бить, и птичьи яйца собирать. Так перебиваясь помаленьку, мы с Божьей помощью на избенку какую-нибудь наткнемся, где полно брашна будет. На воле-то проживем, коли не станем искать встречи с “черными”.
– И я согласно с тобой считаю, что на воле и проживем, и прокормимся, и даже баскую
бабу поимеем. Токмо плюнуть должно на “черных”, ети их налево. Ино сумеем еще возвернуться обратно тем самым путем, каким зашли сюда. Ну, иж напоремся на стражей, лучше быструю смерть принять, чем гнить заживо в энтих болотах.
Страховид не заметил в друге ни устремленности мыслей, ни заматерелости чувств, которые помогли бы тому стерпеть долгое изнурительное мучение.
– Крепослов, у меня есть нужда пожить еще. Назад не пойду, там кобздец, так что прощай.
Крепослов повернул первым и Страховид смотрел ему вослед. Друг и соратник становился все мельче, а небеса и болота все больше, он удалился шагов на двести, буде вдруг пропал. Баран его по-прежнему был на виду и что-то там искал на земле, и даже косился на Страховида. А тот зараз ощутил, как навалилось единачество. Потом насыпал порох на полку своего пистоля, загнал пулю в длинный ствол и двинулся туда, где только был да сплыл его товарищ. Баран Барон неохотно поплелся следом.
Слева и справа от мостика из зыбкой почвы стояла гнилая вода с камышовыми зарослями и кочками, на коих теснились кривые березки-карлики.
С каждым шагом копилась тревога, инда приходила и отрешенность. Страховид словно шествовал по большой зале, в каковой никогда еще не бывал, и просторы, залитые водой, становились просто росписью на ее стенах. Даль приблизилась и сделалась вполне различимой и близкой, хотя не слишком четкой. И когда отсчитал воин сто пятьдесят шагов, что-то промелькнуло среди зарослей. Или даже не промелькнуло, а только дало знать о себе. Страховид сделал несколько шагов в сторону и съехал в воду по пояс, ноги сразу стала подсасывать илистая няша, хотя и несильно. Умненький Барон, имея собственные понятия о жизни, за ним не последовал. Воин старался воздеть повыше свою берендейку с пулечной сумкой и пороховым рогом. И просил Святаго Ботаника заступиться за него перед небесами, дабы не схватил прежде вражеской пули коркодил и не цапнула трупоедка. Еще двадцать шагов по тревожно вязкому дну – и Страховид различил на поверхности водной две плоскодонные лодки, одну совсем близко, другую поодаль, на них плыли черные стражи, числом семь. А еще на воде лежало тело – Страховид по чекменю сразу признал Крепослова. Промежду глаз мертвеца торчала короткая стрела, “черные” – большие любители бесшумных арбалетов. Сгустившаяся тоска навернулась под горло Страховида, с утратой последнего друга не кого было и жалковать.
Княжий слуга выстрелил из пистолета и сбил одного из “черных” в болото. Потом рванулся под водой, проплыл под днищем и вынырнул с другого бортика. Там, где враги не очень ожидали. Дернул за бортик и еще двое государевых псов упало в воду. Как они всплывали, Страховид потчевал их мечом по голове – приемам боя на плаву его научил один пленный азиатец именем Масаеши Ояма. И что дивно, на разрубленной черепной кости одного стража, над диким выпученным глазом, блеснула звездочка о тридцати или сорока лучах. Страховид успел сию странность приметить, хотя через мгновение разрубленная голова паки скрылась под водой. Княжеский воин запрыгнул в плоскодонку, подхватил весло и айда грести изо всех оставшихся сил.
Те четверо, что плыли на втором дощаннике, само собой припустили за ним и, естественно, общая силушка у них была побольше. Они еще и постреливали вослед, хоть и мазали, но вопили истошно: “Стой, ехида, не то промежность порвем.”
А засим перед Страховидом встала стена густых камышовых зарослей с несколькими узкими просветами. Куда грести, чтобы не заблукать в густых волосах болота? И тут обозначились полоски на воде – очередной коркодил без особых дум выбрал направление. Воин предпочел за лучшее следовать животной мудрости. Вскорости Страховиду показалось, что плоскодонку подхватило какое-то течение, причем теплое. Здесь вообще было теплее, чем в окрестных местах; Страховид хоть и мокрый, однако же еще не озяб. Впрочем, сугрев, возможно, происходил оттого, что воин работал веслом как очумелый. Надо было поспевать за коркодилом, который резал воду словно воздух. А зверь здоровенный такой, что прямо оторопь брала. Его челюстями можно было, раз-два, и плоскодонку напополам раскусить.
Греб княжеский воин за своим коркодилом, ажно пар из ворота шел, заросли все гуще делались, у “поводыря” появлялись новые товарищи. А Страховиду мнилось, что заплывает он в какое-то гадское царство – и призадумаешься: как такому обилию ящеров корма хватает? Впрочем коркодилы – умные хитрые твари. И вообще, многие звери и домашние скоты много умнее сделались, чем до Святой Чистки, так старики сказывают.
Несколько раз Страховид миновал скопления коркодилов, напоминающие передовые дозоры. Прямо перед носом его плоскодонки то и дело всплывала жуткая морда с вылезающими вбок зубами, которая будто испрашивала пароль. Однако же ничего не дождавшись, мирно тонула обратно. Тем временем ход лодчонки замедлился, понеже вода из узости вытекала на простор. А там Страховиду померещилось, что попал он на вечевое сборище в коркодильем царстве. Шибко много сгрудилось ящеров, терлись они боками, теснились, переползали по спинам “товарищей”, словно по бревнам, но некое благочиние блюли. Воин убеждал себя не бояться изобилия гадов и почти что уговорил. Да вдруг на “просторе” появилась вторая плоскодонка со стражами-преследователями. Неуемные люди зараз давай палить в Страховида из своих пищалей, и фонтанчики все приближались, знать выстрелы становились точнее и кучнее. В лодчонке, где плыл Страховид, от прежнего экипажа осталась ручница, причем заряженная. Княжий воин выстрелил лишь раз, однако поначалу не знал, попал он или нет.
А при стрельбе почудилось ему, будто линии протянулись светящиеся, иже соединили его и вражеское суденышко воедино, облегчив прицеливание и меткую стрельбу.
Страховид пальнул все-таки в “яблочко”, потому что супротивники стали вдруг утопать. Они прекратили стрелять и грести, переключившись толико на черпание. Коркодилы вовсю резвились вокруг стражей, да и возле Страховида тоже. Воин пытался избежать толчеи, выгребая на более свободное место. Но при том он сближался с дощанником черных стражей. Едва бы те перестали черпать воду и занялись бы меткой стрельбой, то и беглецу недолго бы небо коптить. Ан стражам было уже не до стреляния, хотя обе лодки сплывались все теснее и теснее.
Страховиду мнилось, что коркодилы прямо подталкивают его к врагам; сиречь, многозубым тварям нет никоей разницы между ним и кровавыми псами государя. А “псы”, углядев поблизости его плоскодонку, не только воду сливали, но и тщились подгрести поближе. Однако проскрипели ужо для них ворота преисподней бездны. Лодочка “черных” черпала воду одним бортиком, в другой лупили ящеры своими каменными мордами. Какой-то из стражей изловчился перепрыгнуть к Страховиду. Бросил тело свое удачно, но все-таки чуток не долетел. Страховид не рубанул мечом по его голове, показавшейся из воды. Впрочем не стал и руку протягивать. Лишь разок успел бы прочирикать воробей, как коркодил уже поимел упавшего стража. Непонятно даже, почему ящер дозволил выплыть “черному” на поверхность. Человек тонко взвизгнул, на большее видно запала не хватило, и тотчас исчез по новой. Под водой ящеры его потрепали и прикончили, токмо красное облачко бывшей жизни и всплыло наверх.
Однако следующий страж был удачливее, он не только прыгучесть явил хорошую, но и с прирожденной ловкостью уцепился за бортик плоскодоночки, вмещающей Страховида. Пришлось отвадить прыгуна мечом по голове. Княжеский воин понадеялся, что прикончил беднягу, ино коркодилы драли уже дохлое тело.
Корыто, где сидели стражи, набрало столько жидкости, что получило твердое направление – ко дну. Одного “черного” ящер утащил даже не дожидаясь, буде обед окажется в воде – прянул в лодку и зажав челюстями туловище, плюхнулся обратно. Тут последний страж сиганул к княжескому воину из своей утопающей посудинки – просаживая все силы, накопленные страхом и отчаянием. Линия полета выписана была правильно, посему очутился “черный” в гостях у княжеского воина. Страховиду приложить меч уже не удалось, цепкий страж ухватил его за запястье правой руки и заодно попытался подпороть ножом. Десницу с ножом вышло придавить коленом, однако вражеский боец употребил борцовый прием – изогнувшись, ударил Страховида башкою под дых. Княжеский воин вылетел из лодки, однако же не забыл ухватить неприятеля за ворот и прихватить его с собой. В воде они недолго бились, не до того стало. Перемирие наступило, когда оба увидели, что к ним метнулись длинные смертоносные тела ящеров.
Плавание Страховида было борзым, порывистым и нелепым. Кажется, кто-то из коркодилов норовил уже цапнуть его за пятку, како вдруг взметнулись водяные заросли из белесых толстых стеблей. А за ними шевельнулось что-то, напоминающее большой, но мягкий колокол молочного цвета, внутри коего просматривались полупереваренные останки всякой живности и даже кости крупного четвероногого зверя. Пресноводная сорокалучевая медуза по прозвищу “белая смерть” – метнулась догадка в голове Страховида. Жуткая думка, однако сейчас было не до боязни. Один из белесых “стеблей” мягко обкрутился вокруг ноги и выпустил для надежности еще десяток выростов. Но не время было им заниматься, сперва надобно ножом ткнуть под нижнюю челюсть ящера. Подколотый коркодил задергался и стал удаляться, показывая некрасивое желтое пузо, только и самого Страховида скрутила резкая боль, впившаяся тьмой мелких ядовитых коготков в тело. Ибо белесый “стебелек” ужо поработал, выпустив одну стрекательную ниточку. Страховид недужно заметался, желая поскорее вынырнуть на поверхность. Он отсек окаянное ловчее щупальце, однако голову его накрыло нечто мягкое и как будто нежное-ласковое. Воин знал, что за сим последует, орудуя ножом он все-таки выдрался из ядовитых объятий и рванулся к берегу. Когда Страховид доплыл до береговой тины, то заметил обрубок ветвистого щупальца, присосавшийся к коже, и потянулся, чтобы отодрать. Но прежде стрекательные нити еще раз ввинтились в ногу, отчего резко сократились все уязвленные мышцы. Воин, мгновенно теряя власть над телом, упал, а вместе с тем нахлынула тьма. Она поглотила боль и разные прочие чувствования…
Очнулся Страховид из-за больших комаров, чей размер превышал фалангу указательного пальца, а хоботок проникал глубоко под кожу. Ныли все мышцы и даже хрящики с суставчиками. Голова лежала в лужице, и к ноздре подбиралась юркая зеленая мушка, собираясь отложить там яички. Пока что Страховид мнил только одно – он от кого-то убегал. Или, может, догонял. Осколки памяти никак не складывались во единую картину. Ясно припоминалось лишь та невзгода, что пресноводная медуза ужалила его ядом своим преаспидным. Вот из опухшей ноги доселе торчат пожухлые стрекательные нити.
Кроме мышечных болестей сейчас Страховид чувствовал иные недужности, наипаче зудение в глазах, и общую неуютность. Он провел ладонью по лицу. Пальцы соскоблили какую-то липкую белесую дрянь. Клейковина. Подобралась к нему, пока он валялся колодой бесчувственной. Страховид знал, что клейковина наверняка успела запустить свои тонюсенькие щупики вкруг глазных яблок прямо в череп. Говорят, она мозг пьет. А может и не так – достоверно известно лишь то, что клейковина блудно ворошит и перемешивает начинку головы. Сумеет и память отнять, и добавить чужое памятование, и сделать так, что себя забудешь.
“Я – Страховид, прежде боевой холоп, а затем ближний слуга князя Эзернета Березовского. Вместе с ним ратоборствовал в восьми битвах, в брани при Лысых Холмах прикрывал отход главных сил, стоя одесную от князя. Но меня еще звали… Меня звали Демонюк, царь любил меня, кормил с руки сладостями, бороду трепал, по его велению выкорчевывал я смуту, князей и бояр душил за то, что они государство на части разрывали…”
Тьфу, что за зараза оказалась в его голове? Ведь он – Страховид, а не черный страж, не этот кромешник Демонюк. Именно царь, а не князья, изнурил государство самодурством своим.
И все равно Страховид помнил чужой памятью злобесного окаемного
человека про то, как разорял поместье князя Березовского. Военный начальник в походе тогда был, славу себе добываючи. А стражи во главе с черным полковником Остроусовым наскочили ночью, факелами избы крестьянские закидали, затем взорвали бревенчатый тын пороховым зарядом и разлетелись по усадьбе. Порубили дворню, постреляли ратных слуг, вздернули дворецкого на сук, девок горничных растащили по темным углам. Ему невестка княжеская досталась – како показал ей перчатку свою, утыканную гвоздями, так она сразу присмирела, юбки задрала и сама еще помогала, шафирка… Все равно ее потом прикончили. Полковник велел всех баб к упавшему тыну привязать, юбки им завернуть на головы и натравить боевых псов, которые к тому же кобели ужасные. Псы вначале тех баб отзудили-задрючили по-кобелячьи, а потом еще закусали насмерть. Княжескую челядь и холопов усадебных царские стражи прикрепили к воротам и начали на них ездовых баранов испытывать – на бодачесть. Несколько боданий – и от тех мужиков только мешки переломанных костей остались…
Экий чертов бред засел в голове. Видимо, дьволова отрыжка, окаянная клейковина, вытянув ядовитую дрянь из памяти царского стража, изблевала ее в голову княжеского воина. Страж Демонюк – лютый пес-кромешник, но есть звери и злобеснее, навроде полковника Остроусова. А теперь надо все чужое, мерзкое, кровопийное, потугой мысленной отчленить и удалить прочь, пусть вернется сие непотребство туда, откуда явилось.
Тело было словно квашня, Страховид как будто собрал его и поднял, стараясь не опираться на левую ногу. Та казалась посторонней – лишь сквозь онемение томила душу тупая боль. Воин срубил карликовую березку, получился дурацкий кривой посох, помолился Богу Единому, как велел Ботаник, и повел свое тело… собственно, куда очи зрят. Так он брел три дни по лядине с ногой, обмотанной травой-сосальщицей, иже лучше пиявки оттягивала дурную отравленную кровь, меняя свой окрас со свеже-зеленого на грустно-коричневый. Кабы не отыскал травку сию, то умерла бы нога, а следом трупная зараза охватила бы все тело. Ну, а с сосальщицей к исходу третьего дня и багровая опухоль спала, и даже хромота стала малозаметной.
Впрочем, к тому времени забрел Страховид в странную местность. Исчез кривобокий березнячок, и торф вылез на поверхность. Тутошняя земля вся была в дивьих узорах – сплошняком круги, полосы, пятна, вмятины, рытвины, воронки, словно водились здесь недавно какие-то бесовские игрища. Чудные отметины образованы были спекшейся ино прогоревшей почвой, россыпями блестящих камушков и хрусталинок или же потеками стекла. Впрочем, егда беглец потрогал их пальцами, оказались они не твердыми, а мягкой пружинящей гущей. Кой-где воронки были заполнены черным глянцевым камнем, в нем застряли прокопченные проплавленные куски будто бы металла. Несколько раз попадались и более жуткие находки – глыбы, очертанием похожие на разорванные человеческие тела и члены, угадывались даже умученные лица.
Страховид паче и паче разумел, что случилось здесь неведомое, но лютое побоище, где бились нелюди, а оружием им служили громы и молнии, либо что-нибудь еще похуже. Несколько раз ему встречались полуобгоревшие остовы каких-то кораблей. Внятно было, что сии бесовские изделия могли пожаловать сюда лишь по воздуху. Страховид различал и ребра, и балки, и обшивку, и нечто по виду как толстые волоса, и гроздья твердых пузырей, и огроменные диски, и какие-то большущие котлы с множеством отходящих трубок, и слизь текучую, и блестящее переливчатое крошево, и всяческую дребедень, коей имя и названия он бы не подобрал. Попадались ижна странные кресла, должные как будто обхватить тело со всех сторон – можа быть пыточные приспособления. Что-то в обломках и останках еще шипело по змеиному, сыпало искрами как шутихи, извергало дым и брызги, даже чавкало и булькало – туда близко Страховид не подходил. Подвернулась и пара настоящих бесов-мертвецов с жжеными дырами на теле. Облачением они имели пленку, меняющую окрас, от угольно-черного до бурого, точь в точь под цвет земли, запястья были охвачены браслетами с мерцающими глазками, головы укпрятаны были в шеломы-горшки. Снаружи те выглядели непрозрачными, но изнутря можно было глазопялить на окрестный мир и еще дальше. Вдобавок бегали по забралу буковки с циферками и колдовские письмена-руны. Вот наваждение-то.
Рядом с одним из мертвых бесов валялась труба с рукоятью, несколько напоминавшая пищаль. Се, должно быть, бесовское оружие, смекнул Страховид. А буде и ему попользоваться такой вот штуковиной, отчего не применить достижение бесовского, но изощренного разума? Ибо наверняка бесовская трубка извергает громы и молнии. Страховид дополнительно вооружился и двинул дальше. Прошел, наверное, с версту по измятой почве, когда обломков и рытвин сделалось, наконец, поменее. К тому времени и Сварог закатился за край земли. Страховид паки закручинился, томление поползло по груди, ведь утратил он все – доброго господина, надежных друзей-товарищей, стол, дом, верного барана Барона – а взамен ничем, кроме сей странной трубки, не обзавелся.
Где-то завыли-заголосили волки. Страховид покамест не видел их, однако вызвали они еще большую тягость на душе. Воин подвигся развести костер, но хворосту не сыскал, поскольку и деревья в сем гиблом месте не росли, а от травы и мха маловато было толку. Вскоре появились и четвероногие “друзья человека”. Каждый из волков, вставши на ноги, превысил бы Страховида ростом и был потолще его в брюхе, имел клыки в указательный палец длиной и широкие лапы, удобные для шастания по болоту. Говорят, до Святой Чистки звери сии были гораздо мельче и безобиднее, нападали на людей разве что голодной зимой и не отличались большим умом. Сейчас они стояли цепью в двадцати саженях от Страховида. Один пошел вперед, но шагах в пятнадцати припал на передние лапы – на тот случай, коли человек попробует выстрелить в него. Потом проползли вперед и остальные. Звери занимали позиции так, чтобы кинуться на Страховида единовременно со всех сторон.
Воин решил шугануть зверей, и наведя трубку на вожака, притопил какой-то выступ, имевшийся на рукояти. Никакого устрашающего грома и молнии, трубка пшикнула, словно заяц чихнул, и к мощной шее зверя прилепился мелкий цилиндрик. Следующего выстрела уже не случилось. Значит, развеялось бесовское наваждение и опять ад надсмеялся над человеком. Аль нет? Волк присел, затем провыл что-то жалобное, а серая братия отозвалась ему, тут он зашатался, закачался то на левой, то на правой лапе, затем и вовсе упал. Другие звери, видимо, удивление такое возымели, что дозволили Страховиду дать деру. Впрочем, егда он осилил с полверсты, заметил, что волки все же припустили за ним следом. Они его догоняли со всей резвостью, а вот ужаленная нога опять давала знать о себе. К своему изумлению Страховид узрел среди догоняющих хищников и того волчару, коего недавно посчитал вожаком и якобы застрелил.
Было от чего расстроиться и заскучать, но тут попался на глаза бесовский корабль, застрявший в болоте и не слишком разрушенный.
Страховид сразу порешил укрыться там, инда с новым упованием помчался вборзе
прежнего. Но вскоре пришлось ему подивиться снова. Он запнулся о что-то длинное, как будто корягу, едва не упал, и перед ним с земли поднялся Демонюк. Княжий воин и черный страж на сей раз не почали выяснять отношения, не бросились, оголя сталь клинков, друг на друга с ратными воплями: “За царя” и “За князя”. По крайней мере Страховид решил свести счеты вдругоряд. Вдвоем они припустили от многозубых тварей к упавшему кораблю.
К тому вела довольно зыбкая тропа посреди двух болотных “окон”, так что и волкам пришлось перестроиться из шеренги в цепочку. Однако большое неудобство чувствовалось, когда Демонюк оказывался сзади и Страховид все ожидал, что лютый ворог, обретя второе дыхание, поразит беззащитную спину. Наверное, подобное мнилось и черному стражу, буде княжеский воин оставался со стороны его спины.
Однако добрались они до цели своей, не вонзая в спину острие. Корабль уткнулся носом в трясину, но одно его крыло послужило как бы мостиком. Беглецы пронеслись по нему, подпрыгнули и протиснулись в дыру, похожую на разбитое окно. Еще несколько ерзающих телодвижений – и оказались оне внутри – впрочем, сквозь многочисленные пробоины проглядывались окрестности. Волки были совсем рядом, карабкаясь друг другу на спину, они уже составляли пирамиду, дабы добраться до ближайшей пробоины.
Сапоги заскользили на какой-то маслянистой жиже и люди скатились по наклонной палубе прямо в нос. Там их с готовностью приняли кресла – наученные ли бесом, или по заклятью обхватили беглецов со всех сторон, даже щеки закрепили. Прямо в воздухе загорелась алым пламенем колдовская надпись: “Аварийный выброс”. И тут на Страховида съехал волчий вожак. Зверюга изготовилась было запустить свои клыки-ножи в горло человека, однако…
Страховид и взять в толк не мог, что же случилось. Его словно из пушки стрельнуло в самое небо.

Тюрин Александр Владимирович - Падение С Земли 07. Меч космонавта => читать книгу далее


Надеемся, что книга Падение С Земли 07. Меч космонавта автора Тюрин Александр Владимирович вам понравится!
Если это произойдет, то можете порекомендовать книгу Падение С Земли 07. Меч космонавта своим друзьям, проставив ссылку на страницу с произведением Тюрин Александр Владимирович - Падение С Земли 07. Меч космонавта.
Ключевые слова страницы: Падение С Земли 07. Меч космонавта; Тюрин Александр Владимирович, скачать, читать, книга и бесплатно