Левое меню

Правое меню

 Гиршгорн Вениамин - Бесцеремонный роман 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Устинов Сергей

Можете на меня положиться


 

На этой странице сайта выложена бесплатная книга Можете на меня положиться автора, которого зовут Устинов Сергей. На сайте strmas.ru вы можете или скачать бесплатно книгу Можете на меня положиться в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB, или же читать онлайн электронную книгу Устинов Сергей - Можете на меня положиться, причем без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Можете на меня положиться равен 137.89 KB

Устинов Сергей - Можете на меня положиться - скачать бесплатно электронную книгу



OCR Денис
«Сергей Устинов. Проигрыш»: АО "Торговый дом «Локид»; Москва; 1994
ISBN 5-87952-027-7
Сергей Устинов
Можете на меня положиться
1
Теплым майским утречком меня выгнали из дому.
Но сначала мне рассказали, кто я такой. Ковыряя остывшую яичницу, я узнал, что не отношусь к числу людей, которым стоит заводить семью. Оказывается, семью надо содержать! А я вместо этого содержу свою машину, которая все время ломается, жрет уйму денег и от которой никакой пользы, потому что или она в ремонте, или я мотаюсь на ней неизвестно где, забыв о семье. Тут бы мне самое время не удержаться и спросить Нину, что же она все-таки понимает под этим словом: только себя самое или еще и нашего кота Тимошу? Но я удержался.
Нина между тем развивала тему. Я услышал, что настоящий мужчина не имеет права зарабатывать столько, сколько я, заставляя молодую привлекательную женщину биться в тисках нужды, – представьте себе, она выразилась именно этими словами! Где роман, начатый три года назад? Где договор с издательством на книгу очерков? Нормальные журналисты бегают с утра до вечера по журналам, беспрестанно ездят в командировки, пишут очерки о хороших людях. (Боже, откуда у нее подобные представления!) И только такие, как я, могут две недели носиться по городу ради какой-то полууголовной истории, чтобы потом создать очередной шедевр и получить гроши. Все мои возражения давно известны, так что я могу молчать.
Я и не собирался ничего говорить. Я пережевывал сухую недосоленную яичницу и думал, до чего мне, столько раз принимавшему участие в чужих семейных драмах, неохота участвовать в своей собственной.
Конечно, я мог бы пожелать Нине, чтобы тот тип, с которым я видел ее возле магазина “Подарки”, проезжая третьего дня по улице Горького, оказался настоящим мужчиной. Из тех, кому стоит заводить семью. Но промолчал: не дай Бог она еще подумает, что я за ней слежу.
Вместо этого я дождался момента, когда Нина на секунду остановилась, чтобы набрать воздуха в легкие, и спросил самым будничным тоном, на какой был способен:
– Ты погладила мне голубую рубашку?
Она посмотрела так, как на моей памяти смотрела лишь однажды: когда ей позвонили и сообщили, что она не пробила по конкурсу в симфонический оркестр. Жена у меня арфистка, их на всю Москву надо не больше двадцати, и место освобождается нечасто. Только тогда, положив трубку, она смотрела в стенку, а теперь вместо стенки был я.
Больше она не сказала ни единого слова. Когда я зашел в комнату, она укладывала мои вещи в “дипломат”: носки, рубашки, платки. Я сходил в ванную и принес зубную щетку и бритвенные принадлежности. Уложив и это туда же, она демонстративно звонко щелкнула замками. Потом отнесла портфель в прихожую, поставила около двери и закрылась на кухне.
Я вздохнул, оглядел напоследок комнату, в которой прожил как-никак четыре года, и вышел вон. Сказать, что моя душа была смятена, значило бы покривить ею.
Все шло к тому последнее время, но, насколько я мог судить, выезжая из нашего вечно разбитого, испещренного оспинами двора, взрыв не намечался на сегодня. Вероятно, критическая масса была достигнута внезапно – в 7 часов 10 минут утра.
Наша, с позволения сказать, семья, а моя жена особенно, любит (или теперь уже надо говорить “любила”?) поспать подольше. Поэтому телефонный звонок в такую рань явился достойным началом того, что за ним последовало. Звонил Кригер.
– Как хорошо, что я тебя застал! – Его дребезжащий тенорок ни с каким другим спутать было невозможно. – Ты уже убегаешь?
Я ограничился тем, что сказал “нет”, хотя мне хотелось сказать гораздо больше.
– Я послал тебе письмом – закричал Кригер мне в самое ухо. Его покойница-жена к старости стала плохо слышать, и он приучился все время орать, особенно по телефону. Мне показалось спросонья, что сама трубка дребезжит у меня в руке. Я отодвинул ее подальше. – Ты получил мое письмо?
Вчера в отделе писем мне действительно передали его, но я собирался звонить Кригеру только сегодня.
– Да, Эрнст Теодорович, – сказал я, стараясь приглушить голос.
– Что? – закричал он. Тоже, что ли, стал глохнуть, подумал я с досадой и, отчаявшись, сказал громче:
– Да! Я вам позвоню попозже, ладно?
И, не дожидаясь ответа, положил трубку.
Нина лежала рядом с открытыми глазами. Лицо у нее было мученическое.
– Почему? – сказала она. – Почему твои приятели позволяют себе звонить, когда им вздумается?
– Это не приятели, – обреченно ответил я. – Это Кригер. Мой старый школьный учитель.
Я сделал ударение на слове “старый”.
Нина села на постели. У нее был сосредоточенный вид человека, нашедшего наконец последний аргумент в трудном споре. Я уже знал, что она сейчас скажет.
– Тем более! – сказала она.
2
В коридоре редакции первым, с кем я столкнулся нос к носу, был наш ответственный секретарь и мой непосредственный начальник Глеб Завражный. Я люблю Глеба, а Глеб любит меня, но при этом между нами нет ничего похожего на дружбу. Глеб любит во мне хорошего работника, я в нем – хорошего начальника, он знает, что я постараюсь ни в коем случае не подвести его, я знаю, что он, будет надо, прикроет меня грудью. Нас обоих очень устраивает, что так сложилось. Мы помним, что в таком месте, как газета, где все время что-нибудь случается, дружба с начальством есть постоянное ее испытание. А нам всяких испытаний хватает и без этого.
Вообще же, Глеб – мужик добрый, очень работящий, вот разве только излишне суетливый.
– Наконец-то! – закричал он так, будто тут, в коридоре, ждал меня с раннего утра. – Зайди. Ты мне нужен.
И помчался в свой кабинет.
Здесь мы расселись: я – в мягкое низкое кресло у журнального столика, он – на вертящийся стул за своим рабочим столом, заваленным бумагами, и Глеб сразу стал вертеться туда и сюда, перебирая эти бумаги.
– Сейчас... – бормотал он. – Сейчас... Зачем-то ты был мне нужен.
Я терпеливо ждал. У ответсека в нашей суматошной конторе – адская работа. Он планирует номера, дает задания отделам, читает, на ходу правя, все материалы, засылает их в наборный цех, размечает гонорар, делает еще тысячу разных мелких, но необходимых дел и по каждому из них встречается, беседует, ругается с массой людей, так или иначе причастных к этому ежедневному фокусу – выпуску газеты. Так что, если он хотя бы помнит, что я ему нужен, уже удача.
Наконец Глеб протянул мне конверт:
– На, читай. Очередная “телега” на тебя.
У меня упало сердце.
Сколько лет работаю в газете, а все не могу привыкнуть к “телегам”. Да наверное, никогда и не смогу. При этом слове сердце у меня каждый раз вот так же ухает, а в животе появляется неприятное чувство: то ли холода, то ли голода. Иногда жалобщики приходят лично. Бывает, приводят с собой родственников, друзей, представителей общественности, целые, как выражается Завражный, “телегации”. Причем пишут и приходят почти всегда, а не только, если корреспондент действительно что-то перепутал. Но в то мгновение, когда вытаскиваешь письмо из конверта, от этого не легче.
С первых строк я понял, что пишут по поводу моего последнего судебного очерка. Я провозился с ним больше месяца. А история такая. Восьмого марта в общежитии электротехнического техникума два третьекурсника желали выпить за женский день непременно в женском обществе. Но ни в одной из комнат, где жили девушки, взаимопонимания не встретили: оба в этот день уже немало выпили в мужской компании. Наконец они попросту принялись ломать дверь – в разных объяснительных и докладных это будет называться потом шалостью. На шум вышел в коридор первокурсник, здоровенный парень из сельской местности. Он просто взял “шалунов”, вывернул им руки, отвел к выходу на лестницу и легонько пнул под зад. Вокруг вопроса о правомерности его действий развернутся впоследствии такие дебаты, что не столь уж значительным представится то, что было через полчаса. “Шалуны” вернулись, прихватив с собой троих тоже очень шаловливо настроенных приятелей. Один из них вызвал первокурсника на лестницу, там на него набросились и здорово измолотили: разбили в кровь губы, вышибли зуб, подбили глаз, насажали синяков и кровоподтеков на ребрах.
История грязненькая. Но сама но себе она бы меня еще не заинтересовала, таких историй в любом суде навалом. Интересно мне стало, когда я узнал, что было на следующий день. А на следующий день в общежитии было собрание.
Бог ты мой, сколько уже до меня писано было и говорено про этот самый “сор”, который то ли надо, то ли не надо выносить! И сколько будет после. А я все завожусь и завожусь в каждом конкретном случае. В общем, на собрании двум главным “шалунам” дали по строгому выговору с предупреждением, а троим привлеченным просто по выговору. Формулировка была такая: за то что не разобрались в обстановке. Оно конечно, разобраться им было мудрено – все пятеро были в стельку. Я так прикинул, что с точки зрения Уголовного кодекса это соответствовало примерно вот чему: “шалунам” – года по четыре, а тем, “неразобравшимся”, – по три. Но самое удивительное, что они и первокурснику умудрились на том собрании “строго указать”: что вывел хулиганов – молодей, а вот пинка под зад давать не следовало, с пипка, может, все и началось. Обиделись мальчики...
Но и на этом дело не кончилось. Стали тут на нашего первокурсника давить все, кому не лень, даром, что у него еще ссадины не подсохли. От администрации кто-то из кураторов, какие-то из комсомольского бюро, просто доброхоты. Тут все в ход шло: “лицо техникума”, “переходящее знамя”, “тебя сюда приняли; так неужели ты...”, “учти, тебе здесь еще учиться”, ну и так далее. Короче, никуда не ходи и писем никаких не посылай.
Парень оказался по-крестьянски крепкий. Но молодой все-таки. Послушал-послушал, потом плюнул, пошел к директору, написал заявление, забрал документы, сгреб монатки и отбыл в родную деревню Грязь Тульской области. Письмо в редакцию написали девушки из той комнаты, куда ломились хулиганы.
Когда я приехал в техникум, там уже про все забыли. Долго не могли припомнить что к чему. Кто-то там с кем-то не поладил, да? И ребята помахали руками! Но ведь, кажется, наказаны уже все? Зачем ворошить? Я разворошил и увидел вещи удивительные: ни один из пятерых не только не раскаялся – даже ничего не понял!
Публицистический пафос напрашивался сам собой – вот злонравия достойные плоды! Вот результат практической безнаказанности! Вот он, сор, не вынесенный вон! Но дело обстояло хуже. Сор не просто лежал себе в углу, он прел тихонько, он гнил и уже давал запашок. Из беседы с теми пятерыми я узнал о том, как хулиган-первокурсник, здоровенный детина, грубо оскорблял и даже пинал ногами их товарищей, мирно пришедших поздравить девушек с праздником. Как трое подошедших стали укорять его, требовали прекратить хулиганить, он бросился на них, и тогда им пришлось защищаться. Самое непостижимое – они, кажется, действительно в это поверили. Ну, или скажем так: почти поверили. Отчего ж не поверить, если тебе от этого будет лучше?
За немногими исключениями, и те в техникуме, кто еще что-то помнил об этом деле, представляли его себе именно так. Сомневаться не приходилось: поглядите, кто остался учиться в столице, а кто с позором убрался вон!..
Их сгубила наивная вера в то, что не так важны сами факты, как важна оценка. Наивная вера, да не всегда безосновательная, к несчастью. В недрах протоколов мне удалось найти те самые факты, от девятого марта, и другие. По свежим следам там все было написано, как есть. А оценки у меня имелись собственные.
Пришлось прокатиться и в деревню Грязь. Бывший первокурсник оказался действительно неплохим парнем. Синяки у него сошли, осталась одна глухая обида. Я ему кое-что растолковал.
А потом я написал очерк, очень злой, и его напечатали. Хотя я знаю, что редактору звонили из техникума. И первый ответ на него мы уже получили – из прокуратуры. О том, что по нашему выступлению факты проверены и возбуждено уголовное дело.
Я стал читать письмо.
“Поведение, недостойное советского журналиста...” Это, вероятно, обо мне. Так чем же я недостоин? “Обманным путем, минуя руководство техникума, получил у технического сотрудника документы служебного назначения...” Ну уж обманным! Я представился тетке – комендантше общежития и попросил показать мне папку с протоколами собраний студсовета. Она не спросила, зачем мне это нужно, а сам я не стал навязываться. А что минуя – это да, это грешен. То есть потом я, конечно, побывал у директора, но вот дал бы он мне так же легко ту папочку, нет ли – это бабушка надвое сказала...
Читаем дальше. “Борзописец...” Так, понятно. Где же факты? Ага, вот! “...который не курит и никогда не курил”. И еще: “...никакими грамотами за подписью секретаря комитета комсомола техникума не награждался”. А это резюме: “Этими и многими другими неточностями изобилует заметка корреспондента И. Максимова. Но дело, разумеется, не в них! Страшно, что подобной недобросовестностью грешит сама интерпретация автором событий, он извращает, а кое-где и прямо подтасовывает факты”. Дальше в том же духе.
Да, на том жидком материале, за который они вообще смогли уцепиться, составлено было грамотно. Даже, пожалуй, слишком грамотно, напоминает самодеятельность, которую можно увидеть в кино. Похоже, они успели обзавестись адвокатами.
Работают точно: если в критическом материале обнаружится хоть одна, пусть совсем маленькая, ошибка, можно постараться свести на нет всю статью. Это я усвоил давно, с тех пор как на заре туманной юности написал про девицу, которая пришла в компанию и так там себя вела, что из-за нее приключился скандал и драка, кончившаяся ударом ножа. Так вот, у меня было сказано, что с ней пришел “молодой человек, кажется, даже жених”. Что тут началось! Сто писем в разные инстанции: мы ославили несчастную девушку, а мой “жених” не жених вовсе, он давно женат, но теперь вынужден разводиться... Все это был в основном треп, но цель оказалась достигнута: про суть дела забыли и отбиваться пришлось теперь уже нам. Вот тогда я завел себе правило: все факты, даже самые незначительные, выписывать на бумажку и вычеркивать по мере проверки.
Итак что там у них? Я написал, что мой первокурсник незадолго перед дракой спокойно курил в обществе таких же, как он, трезвых товарищей на той самой лестнице. И второе – насчет грамоты. Оба факта имелись в моей бумажке. И оба были зачеркнуты. Парень рассказывал мне, что действительно не курит, но иногда может подымить не затягиваясь, если за компанию. Это подтвердил и его бывший сосед по комнате. Грамоту за хорошую работу на картошке, подписанную секретарем комитета комсомола, я держал в собственных руках. Только комитет был не техникума, а совхоза, где студенты работали. Как говорится, чур не моя ошибочка!
– Ну что? – спросил Глеб с беспокойством, когда я отложил письмо. Он гоже знает, что такое ошибка в судебном очерке.
– Ерунда, – сказал я. – Все в порядке.
– Ну, слава Богу, – сразу повеселел он. И перешел с места в карьер: – Ты чем сейчас занимаешься?
Я вспомнил о письме Кригера:
– Есть тут одно дельце...
– Интересное?
– Пока не знаю.
– А к следующему воскресенью не успеешь дать хороший кусок? У меня дыра.
Завражный всегда говорит, что у него дыра. Но если я не сдам ему “кусок”, газета все равно выйдет. Просто ответсек должен быть запасливым.
– Попробую, – сказал я вставая. Такое обещание ни к чему меня не обязывало.
– Попробуй, – сразу согласился Завражный и углубился в свои бумаги.
И, только выйдя из его кабинета, я вспомнил, что меня сегодня выгнали из дому. Надо решить, где ночевать. Впрочем, я знал, к кому обратиться.
3
В тесной комнатке нашего фотокора Феликса Громова, как всегда, было не повернуться. Двое сотрудников из сельского отдела азартно играли в настольный футбол. Кротов, заведующий школьным отделом, судил. Сам Феликс сидел на высоком табурете перед своим столом, засыпанным фотографиями, как осенняя мостовая опавшими листьями. Перед ним стояла незнакомая мне девушка. Феликс недовольно ей выговаривал, перебирая в руках карточки:
– Ну почему они у тебя стоят, как на митинге, все в ряд? Я тебя посылал сделать мне репортаж, а что ты принесла? Знаешь ты, что такое ре-пор-таж? Не можешь поймать подходящий для съемки момент – организуй его! Мне нужна картинка из жизни, а не открытка “на память об отдыхе в солнечном Геленджике”!
Я остановился в дверях.
– Здорово, Игорек, – бросил мне Феликс, все еще хмурясь. – Вот, женщина-фотокор, виданное ли дело! Прислали, понимаешь, на стажировку.
Женщина-фотокор совсем, похоже, не была напугана Феликсовым разносом. Наоборот, она улыбалась. На вид ей было года двадцать три, не больше. Мальчишеская фигура и одевается по-мальчишески: джинсики, куртка на молнии. Личико мелкое, с остренькими чертами, а глаза большие и серые, стрижена коротко. Короче, осмотром я остался доволен. Я решил, что мне сейчас самое время обращать внимание на молоденьких женщин. Пусть даже фотокоров.
Феликс презрительно бросил фотографии в общую кучу и повернулся ко мне:
– Что нового? Я замялся. Меня смущало присутствие посторонних.
– Как тебе сказать... – начал я. – Помнишь, у тебя за шкафом стояла раньше такая раскладушка, она еще жива?
Феликс радостно хлопнул меня по спине:
– Опять тебя Нинка выгнала? Ну хоть на этот раз окончательно?
Я укоризненно посмотрел на него. Все-таки есть что-то неприличное в том, что жена выставляет тебя за дверь.
– А, ерунда! – Феликс – холостяк с большим опытом. Он говорит, что женится на той, которая объяснит ему, зачем вообще надо жениться. – Вот тебе ключ, где что лежит, ты знаешь. Будешь в городе, купи какой-нибудь жратвы.
Из комнаты Громова я вышел, унося с собой два убеждения. Первое: мужская дружба – великая вещь. И второе: сероглазого стажера отдали стажироваться не туда, куда следовало.
Навстречу мне по коридору шла, тяжело ступая, секретарша редактора Нора Яковлевна. Это не женщина, а дворец. Посторонние, попав к нам впервые, принимают ее за начальство. Она пережила одиннадцать главных редакторов, но говорят, тридцать пять лет iазад это была стройная тихая девочка.
– Максимов, – сказала она мне, слегка отдуваясь, – я тебя ищу по всей редакции. Третий раз звонит какой-то гражданин. Иди в приемную, он ждет у телефона.
Это, конечно, был Кригер.
– Мой мальчик, мы как-то недоговорили с тобой утром. Я тебя случайно не разбудил?
В голосе его была тревога.
– Нет, что вы, все в порядке, Эрнст Теодорович, – ответил я, прикидывая, как бы это поделикатней сказать ему, чтобы он больше не звонил по тому телефону.
– Так ты можешь ко мне приехать? В письме я не стал всего писать, а с тех пор выяснилось, что дело гораздо хуже. Гораздо хуже! Мне нужно, чтобы ты приехал немедленно. Я могу на тебя положиться?
Я подумал, что его выражения так же архаичны, как он сам.
– Можете, Эрнст Теодорович. Вы дома?
– Да, да! Все время дома. Разве только спущусь за газетами. Жду тебя!
Я потел в свой кабинет, сел за стол и еще раз перечитал письмо Кригера:
“Мой мальчик! Я надеюсь на твою помощь. Один из моих бывших учеников (ты знаешь, я теперь на пенсии, но кое-кто из ребят меня навещает) попал, кажется, в дурную компанию. Ужасно, потому что это школьник, сын вполне приличных и интеллигентных родителей, весьма одаренный молодой человек. Я хорошо знаю его и вначале даже отказывался верить, но факты убедили меня. Боюсь, здесь дело не обошлось без каких-то весьма и весьма нехороших людей. Если ты и твоя газета сможете помочь, это будет святое дело. Подробности расскажу при встрече. Позвони мне, мой мальчик”.
Кригер жил в районе Колхозной, рядом со школой, в которой работал, где учил меня и десятки и сотни таких же “мальчиков” и “девочек”. Многие из них на долгие годы сохраняли к нему теплое отношение, со временем сдобренное снисходительностью. Несколько лет назад, когда его дом так же, как когда-то и мой, собрались сносить, он получил вместе с женой однокомнатную квартиру на самом верху шестнадцатиэтажной башни, одной из тех, что строились на месте наших прежних развалюх. Некогда и я приложил кое-какие усилия, чтобы помочь ему добиться этого: старику предлагали переезжать в новый район, но он категорически отказывался расстаться со школой, в которой проработал почти тридцать лет, и в исполкоме пошли наконец навстречу.
Я остановился прямо перед подъездом, вызвав заметное неудовольствие у старушек на лавочке. Наверное, эти старушки как явление вечны: ям все равно, где сидеть, перед избушкой на курьих ножках или здесь, в гуще города, у основания современного небоскреба. Но тут мне на память пришли слова одного знакомого участкового, который, бывало, говаривал, что лично для него пройти мимо этого музея и не поздороваться – на грани служебного преступления. Подумав, я решил уважить старушек и отогнал машину в сторону.
Взбежав по ступенькам, я догнал на входе женщину с двумя сумками и галантно придержал ей дверь. В ту же секунду буквально у меня под рукой прошмыгнули двое мальчишек лет по десять и опрометью бросились вверх по лестнице. Я видел, как один из них нажал кнопку лифта, двери распахнулись, оба с грохотом ввалились в кабину и уехали.
Вслед за женщиной, которая бормотала что-то о нынешней невоспитанной молодежи, я поднялся на площадку и нажал кнопку второго лифта, но она выскочила обратно.
– Этот не работает, – сказала женщина, устало ставя сумки на кафельный пол. – С одним целую неделю мучаемся. Все обещают да обещают...
На световом табло зажигались цифры. Лифт шел на самый верх: 13, 14, 15... Наконец зажглась цифра 16.
Я подумал, что нет худа без добра. При отсутствии второго лифта мне никак не удастся разминуться с Кригером, если даже ему именно сейчас взбредет в голову пойти за газетами.
– Кнопку нажмите, – попросила женщина.
Задумавшись, я действительно забыл об этом и сейчас протянул руку, но уже не было нужды: лифт сам двинулся вниз. 15, 14, 13.
Подошла еще одна женщина, тоже с сумками.
– Поместимся все? – весело спросила она.
– Поместимся, – бодро ответила ей первая. Я отошел в сторону, пропуская их вперед. Двери распахнулись. Женщины шагнули было в проем, но замешкались. Они почему-то смотрели на пол, но из-за их сумок я не видел, что там такое. Тут они обе стали вдруг пятиться и расступились. Но прежде чем двери начали автоматически закрываться, я увидел на полу человека с неестественно вывернутой шеей. Старого моего учителя.
В последний момент я успел сунуть ногу между дверьми. Жест этот выглядел дико, но достиг цели. Сработала автоматика, двери разъехались.
– Инфаркт, наверное, – сказали за моей спиной.
Народ в подъезде прибывал. Неловко толкаясь, удерживая все время норовящие закрыться двери, мы вынесли старика из лифта и положили на пол. Одна из женщин сунула ему под голову сумку, но он вряд ли уже в этом нуждался.
После короткого совещания мы позвонили в ближайшую квартиру, перенесли Кригера туда и положили на диван в кухне. Вызвали “скорую”. Какие-то люди входили и выходили. Для меня уже не было сомнений, что Кригер мертв. Но врач со “скорой”, подняв безжизненную руку, пощупал пульс, приоткрыл веко.
– У него было больное сердце, – тихо сказал я.
– Посторонних попрошу выйти, – не оборачиваясь, произнес врач, а фельдшер, приехавший с ним, сделал такое движение, будто хотел обнять всех нас сразу, и зашептал: “Выходите, выходите, доктор сердится”.
Мы вышли. Через несколько минут вслед за нами выскочил фельдшер и скорым шагом понесся к машине.
Я снова зашел в квартиру и приоткрыл дверь на кухню. Врач стоял у окна и курил. Я кашлянул, он вопросительно повернулся. Я показал ему свое удостоверение и несколько путано объяснил, что ехал к покойному по делу, но вообще я его старый знакомый.
Врач, довольно молодой парень, небрежно повертел в руках мой документ. Потом окинул меня оценивающим взглядом.
– Это не инфаркт, – сказал он.
Я промолчал, ожидая продолжения.
– Это колотая рана. Проникающее ранение грудной клетки в области сердца.
Затянувшись напоследок, он выкинул окурок в форточку. И уточнил:
– В самое сердце. Думаю, смерть наступила мгновенно.
4
До Феликса я добрался только поздно вечером. Я так устал, что, остановившись у его дома, долго не мог собраться с силами и выйти из машины. Сидел и тупо прокручивал в голове обрывки сегодняшних событий.
Для одного дня впечатлений было больше чем достаточно. Множество однообразных интервью, данных разнообразным милицейским чинам, количество которых, переходя в качество, непрерывно росло. Потом поездка в морг, куда уже отвезли Кригера для опознания. Оперуполномоченный с Петровки, который ездил со мной, извинялся, говорил что-то о формальности, но был тверд.
– Понимаете, – объяснял он, – у него же нет никаких родственников.
Как будто это не я сообщил им, что родственников у Кригера нет.
Тело лежало в прозекторской на оцинкованном столе, покрытое простыней. Меня попросили подойти ближе. И вдруг в голове моей мелькнула дикая мысль, что на самом деле никакая это не формальность. Что меня привезли опознавать Кригера, а это не он. Потому что кому могло понадобиться пырять милого, доброго, беззащитного учителя на пенсии острым предметом в больное сердце?
Санитар откинул край простыни. Это был Кригер.
Потом мы поехали на Петровку, и там я опять повторил свои показания, теперь уже в письменном виде. Оперуполномоченного, который всюду меня сопровождал, звали Николаем Суховым. Он сказал мне, что, видимо, ему придется тащить это дело. Я заметил, что работа свидетеля показалась мне очень нелегким занятием, и спросил, нужно ли еще что-нибудь от меня. Не моргнув глазом, он ответил: да! он хочет, чтобы завтра с утра я вместе с ним подъехал домой к Кригеру. У меня уже не было сил возражать, и я согласился. Он дал мне номер своего телефона и наконец отпустил.
С Петровки я заехал в редакцию. Там уже почти никого не было, кроме дежурных по номеру. Только в скупо освещенном коридоре слонялся Валя Протасов, конкурирующая фирма: с тех пор как они с женой развелись, он чуть не каждый вечер ошивается в редакции допоздна.
Конечно, если соблюдать хронологию, то это меня следует называть конкурентом Протасову, как-никак он работает в нашей конторе лет на десять больше. Когда-то он тоже, как я сейчас, бегал по городу, влезая в разные скандалы, но со временем ему все это как-то надоело. Теперь он перешел на другую систему: судебные очерки пишет из головы.
Надо признать, они у него получаются довольно ловко, а главное, гладко. Он, как и я, имеет много знакомых в судах, в прокуратуре, в милиции. Услышав какую-нибудь историю, он ее додумывает, а потом выводит мораль. Ему, конечно, гораздо легче, чем мне, он может придумать такие подробности, что мне и не снились, дать сюжету любой поворот, подогнать факты под какие угодно выводы. И разумеется, он застрахован от ошибок. Надо мной он посмеивается.
Но однажды у нас с ним вышел серьезный разговор.
– Чего ты добиваешься? – спросил он меня. – Ну, пару мерзавцев отправил в тюрьму, одного невинного оттуда вытащил. Ты собой хочешь подменить соответствующие органы, которые должны всем этим заниматься. Ты лезешь в отношения людей и организаций, ты пытаешься навязать им свое мнение. Но поскольку ты для этого используешь газету, мнение твое считается общественным. Ты что, действительно считаешь, что можешь говорить от имени общества?
Я ему ответил, что на мои статьи приходят официальные ответы. Газете сообщают о принятых мерах, мы публикуем эти сообщения. Разве это не поддержка со стороны общества?
Он сказал:
– А вот сие, голубчик, просто вредно. Люди видят, что справедливость достигнута только тогда, когда вмешалась газета. И думают: а если бы не вмешалась?
Я возразил ему, что каждый случай восстановленной справедливости работает на справедливость вообще. А он ответил:
– Справедливость вообще – чушь. Справедливость бывает только конкретная. Но газета делается не для одного человека, не для десяти и не для ста, а для сотен тысяч читателей. И этим читателям абсолютно безразлично, настоящие у тебя фамилии в статье или придуманные. Мои судебные очерки ничуть не хуже твоих, хоть я и трачу на них гораздо меньше сил, то есть работаю производительнее. Наше главное дело – воспитывать. Давать пищу для размышлений, утверждать определенную мораль, а не копаться в грязном белье. Чужой опыт никого еще от беды не спасал. Свой, впрочем, тоже. Все это глупости, будто история повторяется. История – абстрактная наука, вроде теоретической математики!
Демагог чертов. Я тогда решил не залезать в дебри. Сегодня Протасов схватил меня за рукав и не отпускал:
– Ну что, опять влез в историю? Я хмуро кивнул и хотел пройти мимо, но он не дал. Стал приставать, откровенно ерничая:
– Игорек, дай сюжет, у меня творческий кризис.
– Поищи у Конан Дойла, – сказал я.
В кабинете на столе все так же лежало письмо Кригера. Сухов просил завтра привезти его с собой. Я подумал, что надо бы сейчас зайти в машбюро и попросить, чтобы с него сняли копию. Потом я взялся за телефон: мне хотелось сегодня же поставить в известность родственников и кое-кого из знакомых об изменениях в моем семейном положении.
Когда я открыл дверь в квартиру, то увидел, что Феликс еще не спит. Он сидел в кресле и читал. Моя раскладушка была разложена и застелена чистым бельем.
При виде меня Феликс отложил книгу. У него огромная библиотека, которую он собирает много лет. Она довольно специфическая: его интересуют философия, история, социология, но только не художественная литература. Я посмотрел, что он читает с таким увлечением. “Филипп Август в его отношении к городам”. Боже мой!
– Хочешь супу? – спросил Феликс. – Возьми на плите. Я выложил на кухонный стол свои покупки: сыр, колбасу. Феликс тоже пришел, достал тарелки. Я рассказал ему обо всем. Он выслушал, но от комментариев воздержался. Уже лежа на своей раскладушке и натягивая одеяло на подбородок, я полусонно спросил его:
– Феликс, ты все знаешь. Что такое история?
Он ответил:
– Философия с картинками.
С тем я и заснул.
5
Разбудила меня какая-то мысль. На грани сна и яви я все старался уловить ее и не мог. Будто огромная рыбина, которую тащат сетями на поверхность, мысль эта неуклюже ворочалась, уходила ко дну, возвращалась и уже, кажется, плескалась в камышах у самого берега, а все не давала себя разглядеть, не давала понять, что за улов: толстый ленивый сом или лох-несское чудовище.
Я сел на раскладушке с ощущением тревоги. И сразу вспомнил про то, что я теперь холостяк, про смерть Кригера, поездку в морг, а больше ничего.
На кухне пронзительно свистел чайник, Феликс гремел сковородками.
– Вставай, соня! – кричал он. – Яичница готова!
“Опять яичница”, – подумал я. И тут мысль сама скользнула мне в руки юрким словом: как?
Как убили Кригера?
Почему-то этот вопрос не пришел мне в голову вчера. Вероятно, я просто был в некотором шоке от всего случившегося, и мне было не до него. Но сегодня он разбудил меня, и, умываясь, натягивая рубашку и джинсы, завтракая, отвечая невпопад Феликсу, я пытался найти на него ответ.
Кригер сказал, что все время будет дома, разве только выйдет за газетами. Предположим, что именно за газетами он и вышел из квартиры. Значит, старика могли убить в его же квартире, по дороге к лифту, на площадке около лифта или в самом лифте. Больше негде.
Врач сказал, что смерть наступила практически мгновенно. Стало быть, если убийство произошло в квартире или по дороге к лифту, убийце или убийцам пришлось бы втаскивать тело в лифт. Втаскивать почти то же, что вытаскивать, а я по себе хорошо знал, насколько это неблагодарное занятие при автоматических дверях. И потом, зачем это вообще могло понадобиться?
С другой стороны, я готов был поклясться, что, доехав до шестнадцатого этажа, лифт задержался там не больше чем на несколько секунд, а потом сам поехал вниз. И наконец, самое главное: мальчишки!
Те самые мальчишки, которые прошмыгнули у меня под рукой, когда я галантно придерживал дверь женщине с сумками. Они плюхнулись в лифт и доехали в нем до самого верха, нигде не останавливаясь. Они должны были видеть Кригера!
Кригера живого или мертвого. Одного или с его возможным убийцей.
Вчера в своих многократно повторенных показаниях я, разумеется, упомянул и про них, но как-то вскользь, не придавая им особого значения. Позвонив Сухову, я решил ни о чем не спрашивать его по телефону. Он сказал, что с утра занят, и мы договорились, что я заеду за ним на Петровку в час дня. Потом мы с Громовым поехали к нам в контору.
Увидев меня, Завражный даже вскочил со своего крутящегося места.
– Ну что? – закричал он.
– В каком смысле? —спросил я, стараясь сбить его с темпа. Но это было невозможно.
– Что с материалом? Будет к воскресенью?
Я сделал вид, что прикидываю.
– Видишь ли... – мне неохота было рассказывать ему про все свои злоключения. – Что-то у меня пока осложняется.
Завражный упал обратно в кресло.
– Режешь без ножа, – сообщил он. – Протасов стоит у меня на эти выходные, а больше ничего нет. Сходи-ка в письма, погляди там что-нибудь.
Я честно пошел в отдел писем, и учетчица Вера Максимовна выложила передо мной целую папку, куда складывалось все, что имело отношение к моей теме.
– Неделю не разбирал, – строго сказала Вера Максимовна. – Вон сколько накопилось. Спиши заодно все отклики.
Взяв папку, я направился к себе в кабинет, который делил на двоих с Протасовым, и стал добросовестно разбирать письма. Одни откладывал налево: на них надо было срочно ответить или, сняв копию, переслать их в милицию, в прокуратуру, в исполком и так далее. В основном это всякие жалобы, их нельзя оставить без внимания, но и темы они не дают. Другие письма я, прочитав, складывал стопкой справа. Это так называемые отклики, в которых читатели выражают свое отношение к нашим материалам: ругают, хвалят, возмущаются или благодарят. Кроме редких случаев ответа они не требуют, часто даже бывают без обратного адреса. Но их-то я всегда читаю особо внимательно, потому что там попадаются очень интересные “аналогичные случаи”, благодаря которым я написал несколько острых материалов.
Письма разложились на две аккуратные стопки. Посередине не осталось ничего. Ни одного письма, которое, как говорится, “позвало бы в дорогу”.
Я пошел и доложил об этом Завражному. Он поднял глаза от стола с бумагами и секунду-другую смотрел, явно не понимая, чего мне надо.
– Ищи, – сказал он. – Думай. Время пока есть.
И снова углубился в бумаги.
6
Ровно в час я остановился напротив знаменитого здания, многократно описанного в детективах. Сухов вышел из проходной не один, а с товарищем, долговязым парнем в клетчатой кепке. Я подумал, что если это тоже сотрудник уголовного розыска, то он совсем себя не бережет: мало того, что виден за версту, так еще и кепочку завел, как у Олега Попова. Сухов сел впереди, а кепчатый, изломавшись, как складной метр, на заднее сиденье. Сухов называл его Вадиком.
– Кепка не мешает? – спросил Вадик, имея в виду задний обзор.
– Мне нет, – ответил я.
На этом обмен любезностями закончился. Мы поехали. По дороге я сказал Сухову о мальчишках и спросил, что он думает по их поводу.
– Проверяется, – ответил Сухов как-то уж совсем неопределенно, и я понял, что меня поставили на место. Дескать, мой номер восемнадцатый, нужно будет, меня позовут.
У кригеровского дома он через плечо сказал Вадику:
– Ты давай в жэк за управдомом, или кто там у них. И пусть понятых захватит. А мы пока поднимемся наверх, разведаем обстановочку.
В полумраке подъезда (в полумрачности, сказал бы я теперь) ничто не напоминало о вчерашней трагедии. Только на дверях первого лифта появилась теперь лаконичная табличка: “Ремонт”.
Зато второй стоял на первом этаже. Сухов ткнул кнопку. Двери разъехались, но Сухов остался на месте. Подождав в недоумении, двери стали съезжаться, но тут Сухов сунул между ними ногу.
– А? – спросил он меня, и я согласно кивнул.
– Ну, тогда поехали, – сказал он.
В этих многоэтажных человеческих поселениях жизнь располагается симметрично по обе стороны от двух важнейших артерий: шахты лифта и шахты мусоропровода. Два коридора по четыре квартиры в каждом, и никто не обижен чрезмерным удалением от метрополии.
– Какая, говоришь, у старика квартира? – спросил Сухов, разглядывая наши невнятные изображения в матовом стекле коридорной двери.
– 125-я, – ответил я, не сомневаясь ни на миг, что Сухов сам прекрасно знает какая.
Одно изображение подняло руку. Сухов нажал на кнопку под номером 125.
Резкий дребезжащий звон запрыгал в мутном Зазеркалье. И почти сразу, будто неизвестный только того и ждал, послышался звук открываемой двери. В коридор выпала полоска света, прошелестели легкие шаги и замерли по другую сторону стекла.
– Вы к кому? – спросил робкий женский голос.
– Мы, гражданочка, из милиции, – солидно ответил Сухов. Осмыслив эту информацию, язычок замка удовлетворенно цокнул.
– Здравствуйте, – сказал Сухов, просовывая в образовавшуюся щель руку с удостоверением.
– Ой, заходите, заходите, – запричитала женщина и сразу повернулась к нам спиной. как будто утратив всякий интерес. – Вот ведь дела у нас, дела...
Я с облегчением увидел, что свет исходит из квартиры № 128, прямо напротив кригеровской. Мы с Суховым следовали за женщиной по пятам и как-то так всей компанией прошли в открытую дверь, хотя никто нас гуда не приглашал. В прихожей женщина наконец повернулась, дав себя разглядеть. Разглядывать, собственно, было нечего: вся она походила на маленькую серую мышку с худой невыразительной мордочкой, на которой выделялись только глазки, юркие, острые, горящие совсем не мышиным огнем.
– Кругляк Анна Тимофеевна? – спросил Сухов, демонстрируя отличную осведомленность.
– Так точно, – неожиданно по-военному ответила мышка. Тут в прихожую открылись еще две двери, и появились: толстый дядька в штанах армейского образца, в майке, перекрещенной подтяжками, как пулеметными лентами, и толстый школьник, не успевший еще снять пионерский галстук. В нем я сразу признал одного из вчерашних мальчишек.
– Кругляк Дмитрий Михайлович? – спросил Сухов, продолжая поражать эрудицией. – А это, вероятно, Кругляк Михаил?
Оба кивнули. Но Сухов уже оставил их.
– Вы что же, Анна Тимофеевна, всегда выходите, когда звонят в соседние квартиры?
Та, кажется, слегка потерялась. Забормотала:
– Так ведь... Известно же... Я думаю, кто?.. Звонок у них очень громкий? – Она нащупала почву под ногами. – Супруга-покойница у них глуховата была – вот и приспособили!
– А вчера, – спросил Сухов, – в это же время вы были дома?
– Была.
– И никто к вашему соседу в дверь не звонил?
– Никак нет!
– Это точно? – настойчиво спросил Сухов.
– Ну я-то, слава Богу, не глухая! – обиделась она. Я толкнул легонько Сухова в бок, показывая глазами на ее сына. Он сразу все понял.
– А теперь, молодой человек, – сказал Сухов, обращаясь к Кругляку-младшему, которого, как, впрочем, и старшего, вполне можно было бы называть “кругляком” с маленькой буквы, – нам необходимо побеседовать с вами.
Буквально через пять минут мы знали все. Они с Димкой Корякиным сразу после уроков побежали сюда, к Круглякам, потому что он. Мишка, поймал во дворе редкого жука-дровосека и завернул его в бумажку, а он там все время шуршал, и они боялись, что сбежит, а им хотелось поскорее добавить его к Мишкиной коллекции, то есть добавить хотелось Мишке, а Корякину хотелось посмотреть, как жука будут пришпиливать булавкой к доске. В процессе рассказа нас пригласили в комнату младшего Кругляка и в качестве вещественного доказательства продемонстрировали всю коллекцию проткнутых булавками насекомых. Жук-дровосек действительно выглядел самым свежим экспонатом.
Так вот, на площадке шестнадцатого этажа они увидели Кригера. Кригер был один. Они вышли из лифта, а он вошел.
– Миша, – задушевно спросил Сухов, – а не заметил ты случайно, на какой этаж он нажал?
– А он не нажимал, – ответил Миша.
– То есть как это?
– Очень просто. Я сам нажал ему на первый. Нажимаешь, а сам никуда не едешь, понимаете? Я всегда так делаю, мне все соседи разрешают, спросите кого хотите.
– А что Кригер? – не выдержал я.
– Ничего, – удивился Мишка. – Улыбнулся – и все...
Я представил себе Кригера, который улыбается мальчишке-соседу, а двери автоматически закрываются перед его улыбкой. Потом я попытался вспомнить, была ли улыбка на лице у Кригера, когда мы увидели его на полу лифта. Но не смог.
7
Пришел Вадик с двумя понятыми и элегантной, ухоженной женщиной лет сорока, которую представил нам как управдома товарища Соколову. “Товарищ Соколова, познакомьтесь...” “Товарищ Соколова, пройдите сюда...” Все это Вадик говорил с очень серьезным видом, отчего мне показалось, что его тоже забавляет этот контраст между формой и содержанием.
Мы вышли на площадку. Квартиру Кригера еще вчера опечатали, и бумажная полоска белела на двери, как стерильная повязка. Управдом товарищ Соколова, привычный санитар, с треском поддела ее лакированным коготком, и мы всей гурьбой ввалились в прошлое.
Назвать иначе я это не мог. Потому что все, что было связано с Эрнстом Теодоровичем, окончательно стало теперь прошлым. Единственный сын старика Теодор был после войны комсомольским работников где-то в Поволжье и тогда же, в конце сороковых, стал прошлым, о котором Эрнст Теодорович вспоминать не любил. Марта Ивановна ушла от Кригера в небытие года три назад, оставив ему несколько коричневых от времени фотографий: девочка в кружевном кринолине, сухощавая девушка с невыразительным лицом в глухом платье со стоячим воротником, вооруженная зонтиком дама на курорте под пальмами... Эти картинки былого, окантованные ажурной жестью, составляли единственное украшение выцветших обоев на стене, свободной от книг. Я знал еще, что в побитой переездами горке из красного дерева между чайной посудой, лекарствами и разным стеклянным, хрустальным и металлическим хламом должна храниться конфетная коробка – саркофаг засохшей магнолии, захороненной вместе с некоей истершейся на сгибах запиской и парой-тройкой других утерявших теперь навсегда свой смысл безделушек. Наверное, черты, приписываемые нации в целом, у эмигрантов обязательны. Кригер был по-немецки сентиментален.
Товарищ Соколова откланялась и ушла. Понятые толклись в прихожей, а мы прошли в комнату.
– Хорошая библиотека, – сказал Вадик, подходя к полкам. – То-то родственнички обрадуются.
– Тут в основном по истории, – сказал я. – А родственников у него совсем нет, я уж рассказывал. По крайней мере, в России.
– Да ну? – удивился Вадик и потянул за кожаный корешок одну из книг. – “Уложения царя Алексея Михайловича”. Антикварная вещица!
Раскиданная во времени Марта Ивановна смотрела нам в затылки холодным взглядом.
– Не отвлекайся, Вадик, – хмуро бросил ему Сухов. – Пойди лучше на кухню, осмотрись там.
Не знаю, что хотел найти в квартире Сухов. А еще мне было непонятно, зачем он притащил с собой меня. Я даже подумал, не подозревает ли он меня и не рассчитывает ли, что я расколюсь на месте преступления?
Сухов сидел у кригеровского письменного стола, выдвинув большой центральный ящик, и без видимого энтузиазма перебирал бумажки.
– Нашли что-нибудь? – спросил я. Он живо ко мне обернулся'
– А что я должен искать?
Я пожал плечами, подошел ближе и встал у него за спиной. Письма и записные книжки полувековой давности, какие-то записи.
– Поглядите-ка, – сказал Сухов, – это по вашей части. Он протянул мне стопку листков. Сухов, как видно, разделяет мнение, что человек, который работает в газете, имеет прямое отношение к литературе. В стопке были стихи. Почерк мало походил на кригеровский, да и вряд ли старик стал бы вдруг на склоне лет баловаться виршами. Бумага была совсем свежая, чего я не сказал бы о стихах. Просмотрев несколько страниц, я понял, что они, скорее всего, принадлежат какому-нибудь культурному юноше, томимому неясными чувствами. Я ясно представил себе розовощекого акселерата, тоскующего над листом бумаги. Первое стихотворение начиналось так:
За что же мне такая мука? И долго ли ее терпеть? Наука будет впредь, наука! Да только – будет это “впредь”?
Литература, конечно, призвана ставить вопросы, но не в таком количестве. Я отдал стихи обратно Сухову.
– Белиберда? – спросил он.
– Не Байрон, – ответил я, и он понимающе кивнул. На кухне гремел посудой Вадик.
– Ну что там у тебя? – крикнул ему Сухов.
– Старичок жил небогато, – отозвался тот.
– Это все?
– Пока все...
– Послушайте, – сказал я, – а у меня тут какая роль?
Сухов взглянул как бы с интересом:
– Вы сами-то как считаете?
– Не знаю, – честно ответил я.
Он помолчал в задумчивости, а потом заговорил, перейдя почему-то на “ты”.
– Подумай сам, что мне делать? Убили человека – да еще не поймешь, каким образом. Убили не в квартире, так что это не место преступления. Ограбить не хотели, да и нечего тут грабить. Что же тогда? Нужны, стало быть, связи, нужны знакомства, хоть какая-нибудь зацепка. Я тут могу двое суток все перерывать, стены могу простукать и полы, а все без толку. Потому что я не знаю не только, где искать, по даже, что искать.
– И я не знаю, – сказал я.
– Не знаешь, – согласился Сухов. – Но тебе есть над чем подумать.
И вдруг сказал просительно:
– Подумай, а?
Я оглядел комнату. Я не очень-то верил, что мы найдем что-нибудь в квартире. Что это может быть? Письмо, записка, дневник? Кригер был человек одновременно увлекающийся, открытый, рассеянный и прямой. Конспиратор, в моем представлении, из него был бы никудышный. Если даже это “что-то” было в квартире, куда он мог его деть? В книги? Исключено! В последние годы он становился все более рассеянным, всегда не помнил, куда сунул очки, забывал, платил ли он уже в этом месяце по счетам, и сам над собой за это посмеивался. Нет, в книги он не сунул бы ничего ценного, побоялся бы потом не найти. Тогда куда? Кроме застекленной, открытой со всех сторон горки, других шкафов в доме нет, все свои носильные вещи Кригер держал в стенном. Там? И тут я подумал про конфетную коробку.
– Где она у него лежит? – спросил Сухов.
– Всегда лежала в горке.
Сухов быстро осмотрел горку снизу доверху:
– Какого она примерно размера?
– Большая. Сантиметров тридцать на двадцать.
– Тут ее нет.
Осмотрели стенной шкаф в коридоре. Безрезультатно.
– Где еще не смотрели? – спросил Сухов.
– Антресолью – ткнул пальцем из кухни Вадик.
– Залезай, – скомандовал ему Сухов. Вадик принес табуретку. Я подумал, что при таком росте ему можно было бы и не утруждаться. Искал он недолго.
– Фу, ну и пылища там, – сказал он, слезая на пол. – Эта, что ли?
В руках его была коробка, перевязанная лентой. Пыли на ней совсем не было. Я сказал:
– Эта.
Сухов принял ее у Вадика и перенес на стол в комнате. Мы все встали у него за спиной. Сухов развязал ленту и снял крышку.
Врать не буду – эффект был потрясающий. Мертвый Кригер на полу лифта поразил меня меньше, чем то, что я увидел в его полинялой конфетной коробке. Поверх записок, безделушек, поверх засохшей магнолии лежал, нахально придавив все это, черный пистолет.
– “Макаров”! – ахнул у меня над головой Вадик, а Сухов быстро накрыл коробку крышкой. Но я успел разглядеть на рукоятке пистолета металлическую пластинку с дарственной надписью.
– Вадик, – сказал Сухов, не отрывая рук от коробки, – звони в отдел, скажи: нашли ствол. Тот самый. Пусть присылают группу, будем искать тут подробней.
– Какой “тог самый”? – спросил я у Вадика, крутившего диск.
– Три недели назад обчистили, сволочи, квартиру у одного генерала... – начал он.
– Петренко? – рявкнуло у меня над ухом, и я увидел, как Вадик сделался меньше ростом.
Сухов отпустил наконец коробку, но теперь повернулся к столу спиной, закрывая ее телом.
– Вас, – обратился он ко мне, – я больше не задерживаю. Спасибо за помощь.
Я пожал плечами и пошел к выходу.
– Не обижайся! – крикнул он вслед. – Если что узнаешь – звони!
Только выйдя на улицу, я понял, что не обижаюсь.
8
У каждого своя работа – вот что подумал я. И между прочим, пора мне вспомнить о своей. Часы показывали без десяти минут три, я прикинул, что вполне могу застать кого-нибудь на месте, и пошел не к машине, а в противоположную сторону, через двор. Дорогой, которой ходил тысячи раз.
Все тут поменялось. И двор-то теперь двором, если по-честному, не назовешь. Так, пространство между домами. Во всей округе остались стоять два-три пятиэтажных дома довоенной постройки, да еще пара маленьких, имеющих, как сейчас выяснилось, важное историческое значение. Все остальные сломали, а вместе с ними сломали гаражи, сараи, сарайчики и голубятни. Голуби летают теперь над крышей кригеровского небоскреба, и никто их не гоняет, у нынешних мальчишек нет этого в заводе. Впрочем, спутником их тоже уже не удивишь.
А все-таки я узнавал места своего детства. Как угадываешь знакомого актера под гримом новой роли. Вот здесь стоял мой дом, а здесь был забор, он отделял двор от школы. Школа была видна из нашего окна, но идти к ней приходилось в обход, огибая целых два квартала. Это потом здесь догадались сделать калитку, а до этого мальчишки перекидывали на ту сторону портфели и лезли напрямик. Однажды уговорили и меня, взяли на “слабо”. Ходил я тогда то ли в первый класс, то ли во' второй. Зимой было дело. Я, как все, перекинул портфель и даже мешочек со сменной обувью, но замешкался и полез последним. Летом я, может, и справился бы. А тут край забора обледенел, пальто проклятое мешает, шарф лезет в рот, шапка на глаза. Сорвался я, а варежки на заборе остались. Ну уж без варежек мне точно не забраться! Мальчишки все убежали вперед, во дворе в такую рань никого нет, а идти в обход – боязно портфель с мешком бросить: так-то они вон в щель видны. Темно, холодно, руки мерзнут, и слышно, как в школе звонок звенит... Сел я в снег и заплакал.
Открывая тугую школьную дверь, я подумал: а сейчас, двадцать лет спустя, могу я найти выход из того положения? Пожалуй, нет. Ситуация из категории безвыходных. Жаль, не помню, чем дело все-таки кончилось.
Директорский кабинет был закрыт.
– В учительской поищите, на третьем этаже, – посоветовала мне женщина в синем халате, вероятно, завхоз.

Устинов Сергей - Можете на меня положиться => читать книгу далее


Надеемся, что книга Можете на меня положиться автора Устинов Сергей вам понравится!
Если это произойдет, то можете порекомендовать книгу Можете на меня положиться своим друзьям, проставив ссылку на страницу с произведением Устинов Сергей - Можете на меня положиться.
Ключевые слова страницы: Можете на меня положиться; Устинов Сергей, скачать, читать, книга и бесплатно