Левое меню

Правое меню

 Шоу Шантель 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Устинов Сергей

Неустановленное лицо


 

На этой странице сайта выложена бесплатная книга Неустановленное лицо автора, которого зовут Устинов Сергей. На сайте strmas.ru вы можете или скачать бесплатно книгу Неустановленное лицо в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB, или же читать онлайн электронную книгу Устинов Сергей - Неустановленное лицо, причем без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Неустановленное лицо равен 183.76 KB

Устинов Сергей - Неустановленное лицо - скачать бесплатно электронную книгу



OCR Денис
«Сергей Устинов. Проигрыш»: АО "Торговый дом «Локид»; Москва; 1994
ISBN 5-87952-027-7
Сергей Устинов
Неустановленное лицо
1
“Фотография” за углом направо. Но, выйдя из подъезда, мы обычно бежим налево, чтобы солнце не било нам в глаза Мы бежим вдоль высоких витрин универмага, набирая скорость, стараясь перегнать наши отражения, и, как всегда, Антону это удается первому. Кончается витрина, мы снова сворачиваем налево, подныриваем под поручнем (вернее, я подныриваю, Антон лихо перепрыгивает) и, резко сбавив темп, семеним теперь по дорожке пыльного сквера. Мы горожане, мы живем среди механизмов и поэтому норовим урвать максимум кислорода – пробегая среди чахлых деревьев, мы стараемся дышать полной грудью. Впрочем, мы, конечно, понимаем, что это всего лишь иллюзия.
Сквер обрывается памятником (ради которого, боюсь, он и был тут разбит), и начинается самый неприятный отрезок пути: четыреста метров людного проспекта. Их хочется миновать поскорее, но это не так-то просто. Бежать приходится по самой кромке тротуара между потоком людей и потоком машин. Антон здесь уже не рискует больше вырываться вперед, а предпочитает держаться в кильватере за мной. Чаще всего мы не выдерживаем и слабовольно заскакиваем в арку между булочной и аптекой, Режем угол через двор и быстрее, чём нам положено, оказываемся на тихой улочке, в конце которой, перед самым поворотом к дому, отсвечивает на солнце вывеска “Фотография”.
Мимо этой вывески мы уже не бежим, а идем спортивным шагом, я привожу в порядок дыхание, поднимаю и расслабленно бросаю руки, краем глаза посматриваю, как в окружении прилизанных, раскрашенных, готовых хоть сейчас рекламировать что угодно, толстощеких детей, бравых вояк, пышноволосых девиц и даже одного классически курчавого негра перебирает за своим столом пакетики с фотографиями, отпуская очередного клиента, худенькая курносая приемщица. Фраза получилась раз в пять длиннее описываемого момента. Вдох, выдох – и мы уже за углом.
Но только не сегодня. Во-первых, не получится толком дыхательной гимнастики, потому что в левой руке у меня целлофановый пакет с формой. А во-вторых, я не собираюсь, как обычно, пройти мимо. Мне надо сфотографироваться.
– Жди здесь, – сказал я Антону, и он с удовольствием уселся на асфальт, свесив на сторону язык. Я толкнул дверь и вошел внутрь. Как видно, не одного меня посетила удачная мысль произвести эту процедуру до начала рабочего дня. Передо мной на стульях сидела очередь человека в три, я пристроился с краю и от нечего делать впервые за полтора года рассмотрел предмет своего скромного любопытства, так сказать, в натуральном виде.
Ошибается тот, кто подумает, что я сейчас расскажу, как долгие месяцы платонически влюбленный болван бегал мимо, не решаясь толкнуть дверь. Если я и болван, то все-таки не настолько. Наверное, влюбившись по-настоящему, я бы столько времени не ждал. (Хотя рассуждение вполне теоретическое, ибо за двадцать восемь лет жизни ничего подобного со мной пока не случилось.) И вообще никакой трогательной истории здесь нет. Есть я, более или менее молодой, более или менее холостой, более или менее стеснительный паренек, который в буквальном и переносном смысле бегает с утра до вечера по этому сумасшедшему, бедному кислородом городу. Просто все мои редкие романы начинаются, как правило, не по моей инициативе и заканчиваются на удивление быстро и легко, обычно сопровождаясь обоюдным разочарованием. А вот фантазии более жизнестойки.
Почему нельзя себе представить, что симпатичный клерк, живое курносое лицо в царстве глянцевых изображений, одинока, может быть, даже несчастна? Вдруг и она тихо мечтает повстречать на своем пути настоящего мужчину, обладателя какой-нибудь мужественной профессии? Как замечательно все могло бы получиться, если бы в один прекрасный день счастливый случай дал нам возможность разговориться! Например, она заведет себе собаку, которая подружится с моим Антоном. “Ах, какой очаровательный песик! Это дворняжка?” И я снисходительно начинаю объяснять, что Антон – на самом деле благороднейших кровей пес. Что это бигль, низкорослая английская гончая, редкая в наших краях порода, которой уже тысяча лет. А там слово за слово....
Но нет у нее собаки.
Уж, наверное, мой друг Северин ждать не стал, через пять минут сидел бы у нее на столе, что-нибудь рассказывал, а она бы заливалась от хохота. Но что до меня, я и под расстрелом не придумаю, как завладеть вниманием женщины, если, конечно, этого не требует служебная необходимость. Ну что мне, удостоверение ей показывать? “Уголовный розыск. Не хотите вечером в кафе сходить?” Тьфу!
– Три на четыре, – сказал я, когда подошла моя очередь. Даже не подняв головы, она бесчувственно приняла деньги и выписала мне квитанцию. И все время, что я под неприязненным взглядом фотографа, мрачного типа с ушами, похожими на крылья, суетливо вытаскивал из пакета и надевал на себя рубашку, галстук, форменный китель, усаживался на стул, делал “лицо”, поднимал подбородок и ждал, когда вылетит птичка, в голове моей, словно рыба в проточной воде, стояла на одном месте, слабо шевеля плавниками, самоутешительная мысль: с равной вероятностью эта не слишком приветливая приемщица может оказаться полной дурой или, того хуже, стервой. Так стоит ли горевать о том, чего никогда не узнаешь?
На такой философской ноте начался этот июльский денек. Кто-то сказал, что счастье – это когда утром хочется на работу, а вечером домой. Я и в метро продолжал философствовать, размышляя над тем, что если домой меня по вечерам пока тянет не слишком, то по утрам на работу хочется почти всегда. Значит ли это, что я хотя бы наполовину счастлив?
Когда я открыл дверь в нашу комнату, Северин сидел, подперев лоб рукой, и, как я сразу определил, потихоньку доходил. Дама шестидесятых размеров, вся, как елка, в позвякивающих серебряных монистах, растекшись по столу необъятным бюстом, что-то нежно рокотала ему в лицо. Я вошел на фразе:
– Вы обязаны меня понять: с тех пор, как мне стало известно, что мой муж изменяет мне с какой-то продавщицей, я тоже получила моральное право...
– Моральное лево, – вяло вставил Северин, поднимая на меня страдальческие глаза.
Дама отпрянула от него, мучительно пытаясь понять, что он имел в виду. По груди ее пронеслось легкое цунами. Быстро оценив ситуацию, я влез в паузу официальным голосом:
– Станислав Андреевич, вы не забыли, у нас совещание?
Взгляд, которым эта суфражисточка меня наградила, не поддается описанию. Я ощутил прилив солидарности с ее неведомым мужем. Но главный удар ждал меня впереди, когда она поднялась во весь рост; оказалось, что моя голова едва достает ей до плеча! Получив у Стаса подписанный пропуск, она метнула в мою сторону последний заряд презрения и пронеслась к двери, чуть не сбив меня воздушной волной, как электропоезд в метро.
– Молоко надо давать на такой работе, – проворчал Северин, разминая затекшие члены. – Это, между прочим, тебе не фунт изюму – зам директора торга! Идет свидетелем по делу Голуба. А по одному эпизоду – молчок. У нее, видишь ли, интрижка с соседом по подъезду, она дома оказалась в неурочное время. Уркаганов колоть легче, ей-богу!
.В дверь бухнуло с той стороны, и в комнату спиной вошел Комковский. Цепляясь за углы, он потащил по проходу что-то тяжелое и неудобное, донес до своего стола и со стуком водрузил посередине. Потом отошел в сторону, и мы увидели здоровенную деревянную кадку с землей, из которой произрастало отнюдь не экзотическое на вид зеленое растеньице с троякоперистыми листьями. Отчетливо запахло то ли петрушкой, то ли сельдереем.
– Вот молодец, Игорек, – преувеличенно обрадовался Северин. – Я давно думал, чего у нас в комнате не хватает? Зеленых насаждений!
Комковский неопределенно хмыкнул, упал на свой стул и зашарил по карманам в поисках сигарет.
– Хорошее дело, – подхватил я. – Вон ребята из четвертого отдела на подоконнике китайскую розу вывели, говорят, цветет раз в двадцать пять лет, к самой пенсии поспевает. А Никитин из седьмого, тот больше карликовыми пальмами балуется, половину Московского уголовного розыска уже ростками обеспечил, так на них, знаешь, какой спрос... В очередь люди записываются!
– Кончай трепаться, – прервал меня Комковский, обдавая растение струёй дыма. – Дописал отчет?
– Дописываю.
– Игорь Федорович, а правда, что это? – робко спросил Северин. – Вы, конечно, как старший группы можете не отчитываться перед подчиненными, но, может быть, для общего развития...
Стас обожает подкалывать Игоря на предмет его начальственного над нами положения, но Комковский стоически не обращает внимания.
– Прежде всего, – сказал он, воздев назидательно палец, – это вещественное доказательство, необходимое для проведения соответствующей экспертизы. И обратите внимание, юноша, что старший группы, как вы изволили выразиться, не поленился смотаться за ним в ботанический сад и припереть его сюда на своем горбу!
Тут только я увидел, что в землю рядом с растением воткнута табличка с латинской надписью, и заметил:
– За таким делом можно было и водителя послать.
Игорь презрительно на меня зыркнул и продолжал как yи в чем не бывало:
– Это, так сказать, с точки зрения юридической. А с ботанической... – Он извлек из кармана бумажку и стал зачитывать, будто речь шла о кличках матерого уголовника:
– Вех, он же вяха, он же болиголов, он же водяная бешеница, он же мутник, он же гориголова, кошачья петрушка, собачий дягиль, свиная вошь...
– Ничего себе названьица, – рассмеялся Северин.
– А по-научному, – продолжал Комковский, – кониум макулатум, или цикута вироза. Ядовитое растение из семейства зонтичных, встречается на болотах, по берегам озер и прудов.
– Короче, травка-отравка, – сказал я, усаживаясь за свой стол и придвигая к себе машинку с недопечатанным отчетом. – Только боюсь, Игорек, никто за этим в очередь записываться не будет. По крайней мере, в нашем управлении.
– Вот именно, – сказал Комковский значительно.
– Ну, сейчас нам Игорь Федорович поведают жуткую историю в духе Конан Дойла, – жизнерадостно объявил Северин и спросил, вполне натурально обмирая: – Этот цветочек послужил орудием убийства, да?
Я оторвался от машинки и сказал назидательным тоном, передразнивая Комковского:
– Яд, юноша, согласно учебнику криминалистики, есть средство для убийства. Но орудием здесь вполне могла послужить кадка.
– Вам бы все хиханьки да хаханьки, – не реагируя на наши шутки, сказал Комковский, – а между прочим, помните, в позавчерашней сводке было отравление неизвестным ядом? В Купцовском? Я как раз дежурил, мы на него выезжали. Мужик пришел домой пьяный и через полчаса умер. Так вот, местные, из отделения, вчера уже выяснили, с кем он выпивал. Нашли дружка его, и тот рассказывает: решили они, дескать, распить бутылочку на бережку прудика, закусили, конечно, конфеткой, занюхали мануфактурой. А покойничек и говорит: зажевать бы чем, чтобы подруга жизни сразу не унюхала, а там завалюсь спать – и порядок. Ну и зажевал... Вот мы туда, на бережок, и свозили сегодня одного профессора ботаники. Он нам сразу на эту гадость указал. Ци-ку-та... – произнес Игорь с отвращением.
– Цикута, цикута, – пробормотал я, пытаясь поймать какое-то давнее воспоминание, и поймал: – Это ведь Сократ, кажется, отравился цикутой, а?
– Точно, – подтвердил Северин. – Выпил чашу.
– Ох уж эти мне университетские! – покрутил головой Комковский. – Все знают! А вот как сделать, чтобы никто у нас больше этой цикутой не отравился, знаете?
Я пожал плечами, а Северин спросил с удивлением:
– Откуда она в Москве-то взялась? Раньше ведь ее не было?
– Раньше много чего не было, – проворчал Комковский. – Тут руководство придумало на телевидение обратиться, в программу “Здоровье” и в газеты. Вот я не знаю, – он задумчиво почесал подбородок, – хорошо это будет или не очень?
– Не очень, – уверенно сказал Северин. – На кой черт надо на всю страну рекламировать орудие... то бишь средство.
– Ну нет, – протянул Комковский. – Я, например, совсем не об этом думал, а о том, как бы среди чересчур нервных мамаш паники не случилось. А что до всяких орудий... И средств, – он скосил на меня глаз, – так по твоей логике. Стас, можно дойти до того, что топоры перестать в магазинах продавать, так, что ли?
– Ну, ты махнул, Игоречек, – не удержался я. – По твоей логике выходит, что можно пистолеты свободно продавать. Как в Америке. А там, говорят, по статистике чуть не каждую минуту кого-нибудь убивают.
– Нет, – упрямо замотал головой Комковский. – По моей логике так не выходит. Это вы ее в другую сторону раскручиваете. Что пистолеты продавать свободно нельзя, меня убеждать не требуется: легкодоступность, конечно, ведет к преступлению. Но я-то о другом говорю. Когда мы на банках с крысиным ядом пишем: “Опасно для жизни!”, мы этим не преступникам средство указываем, а бережем всех остальных нормальных граждан, и особенно детей, от несчастных случаев.
– Но если даже на миллион нормальных попадется хоть один ненормальный... – возразил, но без прежнего энтузиазма, Северин.
– Брось! – рубанул Комковский. – Убийство – всегда патология. Если не в медицинском смысле, так в социальном наверняка. Я даже не беру случаи, когда из мести или там из ревности, в состоянии аффекта. Но корыстное... – Тут Игорь снова назидательно воздел палец. – Если человек за деньги, за барахлишко или ради иной какой своей пользы другого жизни лишает... Если он дошел до этого, всей своей жизнью поганой до этого дожил, тут никакая твоя профилактика ни к черту не поможет: он и орудие найдет и средство. И тогда останется только одно.
Комковский, большой любитель дешевых эффектов, замолчал. Но мы с Севериным давно уже на его штучки не покупаемся и потому сидели, набрав в рот воды. Наконец я сжалился над ним и спросил:
– Ну что, что останется?
– Только одно, – торжественно повторил Игорь, делая вид, что не замечает моей снисходительности. – Послать знаменитых сыщиков капитана Северина и старшего лейтенанта Невмянова, чтобы они отловили его как бешеного пса.
Несколько секунд мы сидели молча, так сказать, держали паузу.
– Да-а, сильное средство, – наконец согласился Северин. И вдруг ни к селу ни к городу брякнул: – Ас утра в парткоме билеты на кинофестиваль давали, вот так-то.
Видимо, на наших с Комковским лицах все было написано достаточно ясно, потому что Стас не стал нас терзать и сказал, скромно потупившись:
– Я, впрочем, позаботился о товарищах, взял на нашу группу шесть билетов сегодня на вечер. Первый фильм – Перу, второй – Англия. Гоните денежки.
Я полез в карман, а Северин не удержался, добавил:
– Хоть мне и не очень понятно, зачем нашему другу Невмянову может понадобиться второй билет.
Это, конечно, прозрачный намек на то, что недавно очередная женщина, в отношении которой я строил далеко идущие матримониальные планы, сказала мне, что лучше будет возвращаться по вечерам домой одна, чем в сопровождении такого занудного блюстителя порядка, как я. Не знаю, может, я не Северин, которого просто обожают все секретарши, продавщицы и официантки и которого даже одна спекулянточка на днях назвала “очаровашкой”. Но – занудой себя тоже не считаю. У Северина, правда, есть на сей предмет собственная теория. Он уверяет, что пока я каждую женщину рассматриваю с точки зрения, годится она в жены или нет, все они будут считать меня занудой. Женщины, говорит Северин, не любят, когда в отношении них строят матримониальные планы. Они любят строить их сами.
Но я с ним не согласен. По-моему, мне элементарно не везет. И значит, теория вероятности работает на меня. Я уже хотел возразить ему что-нибудь язвительное в духе наших обычных словесных перепалок, но не успел. Зазвонил телефон. Игорь снял трубку.
– Комковский. Да, на месте. Где? Записываю, так, так... Он положил трубку и посмотрел на нас.
– Игорь, – сказал я быстро, – у меня еще отчет не дописан.
– После допишешь, – ответил он жестко и подтолкнул мне через стол бумажку с адресом. – Район, который вы, товарищ Невмянов, изволите успешно курировать. Накаркали... Обнаружен труп молодой женщины с огнестрельным ранением. Комаров приказал, чтобы ехали вы оба.
Мы с Севериным переглянулись. Да, огнестрельное ранение – это вам не алкаши в подворотне подрались. Это ЧП.
– И поторапливайтесь, а то он сам туда собирается. Неудобно будет, если зам начальника МУРа приедет раньше, чем сыщики, а?
Мы уже стояли в дверях, когда Комковский вдруг крикнул: “Стоп!”
– Билетики в кино можете оставить мне. Не пропадать же добру...
Он был весь сплошное участие и сострадание.
– Вот видишь, Стас, – сказал я, спускаясь вслед за Севериным по лестнице, – ты боялся, что я не буду знать, куда деть второй билет. А я и первый пристроил!
2
Полгода назад нам на отдел выделили “Жигули” без водителя. Не думаю, что права имелись в этот момент у одного Северина, но можете не сомневаться, что закрепили машину именно за ним. Похоже, его обаяние распространяется даже на наше руководство.
Июльское солнце раскалило не только крышу, но, что гораздо хуже, еще и сиденья автомобиля.
– Не мог, что ли, в тень поставить? – недовольно поинтересовался я, вертясь как грешник на сковородке.
– Одним надо место под солнцем, другим в тени, капризные вы все, – раздраженно бормотал Северин, дергая ручку переключения скоростей, подавая назад, разворачиваясь и выезжая на Петровку. – У меня, между прочим, сегодня на семь тридцать встреча назначена с одной пианисткой возле консерватории, для чего, думаешь, я эти билеты вышибал? Девочка-экстракласс, а я не знаю даже, как ее теперь предупредить.
– Позвони в консерваторию, – посоветовал я. – Скажи, брат, или лучше, дядя.
– Какой умный! – восхитился Северин. – Что ж ты думаешь, я у нее фамилию спрашивал? Это ты бы небось первым делом анкетные данные выяснил, вплоть до родственников за границей!
– И как видишь, был бы прав, – кротко заметил я. Давным-давно, лет сто назад, на первом курсе мы со Стасом мечтали, что станем адвокатами. То есть я еще сомневался, не заняться ли мне научной работой где-нибудь в институте права, но Стас, тот был уверен – только адвокатом! Имена Плевако, Спасовича, Карабчевского и Урусова кружили нам головы... Я удивился этому неожиданно всплывшему из глубины воспоминанию, но тут же сообразил, зачем услужливая не в меру Мнемозина подсовывает мне его. А ведь и впрямь, не случись тогда этой дурацкой мальчишеской истории с портретом подонка Кошкодамова, нас не выперли бы с юрфака. И сейчас, быть может, мы, окруженные всеобщим уважением, сидели бы на своем месте в зале суда, с умным и ироничным видом слушая прокурора, сами готовясь произнести блестящую защитительную речь...
Я искоса кинул взгляд на сердито насупленного Северина. Дуйся, дуйся! Идея-то с портретом была твоя! Нет, сама по себе она хорошая была идея, благородная. (Хотя теперь я все сделал бы иначе.) Но с факультета нас понесли. И когда мы уже паковали чемоданы, причем – в буквальном смысле – собрались в Приморье, устраиваться матросами на траулер, мысль остаться и пойти работать в милицию, постовыми в отделение, пришла в голову тебе же, Стасик! Вот почему сегодня мы не сидим в удобном адвокатском кресле, не прокладываем по карте курс на Азорские острова (мое представление о романтике), а сломя голову несемся по жаре неведомо куда искать неведомо кого, неведомо из-за чего совершившего страшное преступление. Несемся, подозревая, что в ближайшее время нам будет не до отдыха, а тем более развлечений. Так что, не обессудь: придется пианистке поискать себе другого кавалера.
Справившись у прохожих, Северин свернул в подворотню и, осторожно объезжая какие-то рытвины, траншеи, нагромождение труб, покатил по широкому московскому двору, окруженному разномастными и разнокалиберными зданиями. Дом, нужный нам, стоял в глубине, заслоненный старыми корявыми тополями, и имел совершенно нежилой вид. За слепыми грязными окнами, кое-где с выбитыми стеклами, не было ни занавесок, ни абажуров, подъезд зиял сорванной с петель дверью.
Пейзаж оживляли только “канарейка” из отделения и наш “рафик” с Петровки, на котором прибыла дежурная бригада. Несколько женщин, ребятишек и один старичок молча стояли вокруг. Мы вышли из машины и вошли в парадное. Старший сержант, сидящий на ступеньках, при виде нас вскочил и надел фуражку. Мы показали свои удостоверения.
– Третий этаж, направо, там увидите, – отрапортовал он.
По сравнению с улицей на лестнице было прохладно, почти сыро и совершенно темно. Мы поднимались, осторожно держась за перила, нащупывая ногами каждую ступеньку.
– В такой обстановке просто грех кого-нибудь не прихлопнуть, – проворчал Северин. – Хоть бы переноску догадались повесить.
На площадке третьего этажа стояли и курили зам по розыску из отделения Дима Балакин и с ним кто-то из его сыщиков. Я молча пожал им руки, а Северин сурово сказал:
– Лестницу осветите. Сейчас Комаров приедет, ух, он вас! – и пошел в распахнутую настежь дверь квартиры.
Здесь освещения хватало: стояли две лампы на треногах. Из одной двери выпадала полоска дневного света, слышались гулкие голоса.
Это, конечно, была коммуналка – длинный коридор, где-то вдалеке заворачивающий направо, с двух сторон ряды комнат. Все как в моем детстве – не хватало только велосипеда на стене.
Наша комната была первой от входной двери, а там, за поворотом, в глубине лабиринта жил минотавр. Звался Он Сережкой Алексеевым, был старше меня на пять лет и так отравлял мои юные годы, что я лет в восемь всерьез подумывал бежать в Ленинград, к дяде по отцу, даже стал копить продукты на дорогу. Отпетая шпана, гроза района, Сережка внушал страх даже взрослым: помню, с какой опаской относилась к нему мать, запрещала ему даже заходить в нашу комнату, боялась, как бы он чего-нибудь не стырил. С тех пор как он впервые обратил на меня внимание, мне не было больше покоя. Даже не будучи в дурном настроении, он походя отвешивал мне в коридоре щелбаны и “сайки”, отрабатывал на моей макушке “пиявки” и “горяченькие”. Иногда, правда, он ограничивался угрозами, но не бескорыстно: за каждый непробитый щелбан я должен был утащить у матери сигарету. Если он требовал пять сигарет, а я притаскивал три, два щелбана все равно полагались. “Когда его только в колонию заберут?” – сердито и недоуменно спрашивали все вокруг. И я, уловив в этом вопросе свою надежду, тоже начал тайно мечтать, вжимаясь в углы коридора от несущегося мимо мучителя: “Когда же, когда?” В конце концов, что вполне естественно, я дождался: Сережку забрали, и больше мы его никогда не встречали, потому что через год переехали в отдельную квартиру. Так что, наверное, по старику Фрейду, с чьими трудами я познакомился много лет спустя, вышло бы, что мое теперешнее занятие, цель которого в конечном итоге та же – изолировать от нормальных людей опасную личность – уходит корнями в далекое, не слишком розовое детство. И значит, Северин, Кошкодамов и Азорские острова ни при чем: давным-давно судьбой предопределено мне быть милиционером...
Комната, куда мы зашли, была большая, с двумя высокими окнами, а оттого, что без мебели, казалась еще больше. Здесь находилось человек пять-шесть, среди них следователь прокуратуры, дежурный по МУРу Володька Саробьянов и судмедэксперт Макульский. Слева от входа лежала, высунув длинный язык, красавица-овчарка. Проводник сидел рядом с ней на корточках. А в дальнем углу притулилась, как мне показалось в первый момент, кучка цветастого тряпья.
– Ну что ж, – сказал, увидев нас, следователь, – все в сборе, начнем, благословясь. – И кивнул Саробьянову: – Вот вам бланк, пишите: “Женский труп неустановленного лица обнаружен в 9 часов 50 минут на третьем этаже четырехэтажного здания, находящегося под капитальным ремонтом...” Я не слишком быстро? Нет? Тогда продолжим...
Я тихонько вышел на лестницу к Балакину.
– Кто обнаружил?
– Рабочий со стройки. – Дима ткнул пальцем куда-то вниз.
– А что его сюда принесло?
– Да они туг в одну комнату замок врезали, ну и что-то вроде каптерки устроили.
По освещенной радением Северина лестнице быстрыми шагами взлетел Комаров, кивнул нам хмуро и прошел в квартиру.
– Собачку применяли? – продолжал я расспрашивать. – Применяли, да что толку? Работяги здесь натоптали, она только на них и бросается.
Балакин безнадежно махнул рукой.
– Ну хоть вещи ее какие-нибудь?..
– Какие вещи? Лето в разгаре! Все, что есть, все на ней. Ни следов ограбления, ни попытки к изнасилованию...
– А сумка? – спросил Комаров, выходя на площадку. – Сумку ее нашли?
– Нет, – ответил Балакин. – Никакой сумки рядом не было.
– Что значит “рядом”? – еще больше нахмурился Комаров. – Вы бросьте эти неопределенные выраженьица. Коломна, вон, тоже рядом, по сравнению с Магаданом. Фонари у вас есть?
– Есть.
– Ну вот и выделите двух сотрудников, чтобы весь дом обыскали хорошенько. И собачку пустите по квартирам побегать, чего ей без дела сидеть...
Когда Балакин ушел выполнять приказание, Комаров повернулся ко мне.
– А ты чего стоишь как засватанный? Это ведь твой район, кажется?
– Мой, Константин Петрович. Да только начальства тут покуда и без меня хватает. Я гляжу, и прокурор районный здесь, и из РУВД сам зам по розыску. Уж про вас и не говорю... – добавил я смело.
– Но-но, – сказал Комаров предостерегающе, но не слишком строго. – На твоем месте я бы радовался, что столько опытных людей собралось, а не ворчал. Начальство откомандует и разъедется, а ты тут останешься вместе со своим другом Севериным и будешь работать, и будешь начальству этому самому докладывать, как работа у тебя идет. Мне в первую очередь...
Я прекрасно понимал, что Комаров прав. И не в том даже дело, что на всякое начальство есть другое, рангом выше, и оно в свою очередь будет снимать с подчиненных стружку, требовать отчета. А в том, что убийство – явление чрезвычайное, и до тех пор, пока мы убийцу не найдем, никому из нас покоя не видать – во всех смыслах. И сейчас, по горячим следам, очень важно не упустить ничего, ни одной возможности, ни одного направления, все детали закрепить в протоколах, в собственной памяти, отработать всех возможных свидетелей, а может быть – чем черт не шутит! – с ходу раскрыть или по крайней мере определить основную версию. Вот потому-то и понаехало сюда столько народу, и все мы будем пытаться сейчас сообща сдвинуть с места розыск, как телегу, застрявшую в грязи. Тут самое главное – первый рывок. Навались, ребята, все вместе, и-и-и-раз!
Так что вовсе я не ворчал, а просто интуиция и опыт подсказывали мне, что эту телегу мы вот так, одним рывком, скорее всего с места не столкнем.
– Потерпи, потерпи, я тоже считаю, что “раз-два и в дамки” тут не получится, – сказал Комаров, а я даже не удивился, что он знает, о чем я думаю. Комаров на моем месте проработал долгие годы.
– Комсомольская площадь рядом, Константин Петрович, – сказал, появляясь у меня из-за спины, Северин. – Да и Курский недалеко...
– Думаешь, “вокзальный вариант”?
Если преступник иногородний, приехал в Москву, совершил преступление и опять уехал, розыск усложнится. Да и убитая, окажись она какой-нибудь транзитной пассажиркой, добавит хлопот.
– Ладно, не паникуйте раньше времени, – сказал Комаров. – Работы вам так и так хватит. Пойдем с Макульским поговорим.
Судмедэксперт Макульский, маленький сухонький человек, рядом с высоким Комаровым казавшийся подростком, как раз заканчивал начатый следователем осмотр.
– ...Других повреждений на трупе не обнаружено, – произнес он, когда мы подошли, снял очки и принялся их протирать, как бы давая понять, что больше ничего добавлять не собирается.
– Ну что у вас, Михаил Давыдович? – спросил Комаров. – Когда? И какой характер ранения?
Судмедэксперт неторопливо спрятал в карман кусочек замши, которым протирал стекла очков, сами очки сложил аккуратно в футляр и упрятал его в другой карман, а потом только посмотрел на Комарова. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Все вокруг вдруг задрожало, загрохотало, затарахтело. Мне, например, в первое мгновение даже показалось, будто что-то на нас сыплется сверху. В раскрытое окно повалил сизый дым. Макульский закрыл рот, страдальчески сморщился, я выглянул во двор и увидел, что это рабочие запустили свой компрессор. Балакин бросился вниз и через минуту, в продолжение которой грохот, как сумасшедший, метался по пустым комнатам, все смолкло.
Макульский обалдело потряс головой, но произнес так же спокойно и неторопливо, как протирал стекла:
– Сколько вопросов, и на каждый нужны точные ответы.
– Нужны, – подтвердил Комаров.
– А точные я пока не могу, – ворчливо продолжал судмедэксперт. – Точные только после вскрытия. Ночью прохладно было, с утра жара несусветная, а тут все учитывать надо. Я вам сейчас отвечу не так, а вы потом скажете: стар стал Макульский, на пенсию его пора. Ладно, ладно, – замахал он рукой, увидев, что Комаров собирается возражать, – сам знаю, что пора. Значит, так. Произошло это вчера, между 18 и 20 часами. Стреляли в висок, с близкого расстояния, но выходного отверстия нет, так что пулю вы получите. Никаких других следов насилия нет. Пока все.
– Ничего себе! – не удержался я. – Это что же выходит, он ее средь бела дня угрохал?
Макульский взглянул на меня снизу вверх и развел руками.
– Выходит так. Именно средь бела дня и именно, как вы изящно выразились, угрохал.
– Это при том, что во дворе полно народу, а в этом доме резонанс, как в пустой консервной банке! – продолжал я возмущаться. – Как же никто выстрела-то не услышал?
– В том-то и фокус, что резонанс, – пробурчал Северин. – Стройка: все время что-нибудь упадет, зазвенит, доска какая-то хлопнет.
Но меня почему-то эта подробность страшно разозлила. Я сказал:
– Нет, все-таки этот парень ба-альшой наглец!
Комаров на это усмехнулся и похлопал меня по плечу:
– Вот поймаешь, скажешь ему об этом в лицо. Пришел Балакин.
– Константин Петрович, тут мои ребята черный ход нашли.
Мы всей гурьбой двинулись за ним.
– Вот, – говорил Балакин, открывая одну из дверей, за которой после куцей площадочки сразу начиналась крутая узкая лестница. – Он в другой двор, на ту сторону выводит. И собачка здесь сразу след взяла, мы чуть ноги себе не переломали. Но до выхода на улицу добежала – и все, потеряла... Мы сейчас свет сюда перенесем, все хорошенько осмотрим. А так пока больше ничего...
Через час мы сидели в отделении в балакинском кабинете и обсуждали план работы.
– Отработку жилого сектора начали?
– Да, ребята пошли уже Участковые им помогают.
– С рабочими со всеми переговорили?
– Кроме одного. Прораб говорит, он заболел; К нему поехали уже. Остальные ничего не видели. Они работают-то в соседнем подъезде.
– Все кафе окрестные, рестораны – это вечером. Приметы женщины у всех есть?
– Раздали.
– Винный?
– До него два квартала.
– Все равно надо поговорить с постоянными клиентами. У них с пяти до семи самая сходка. Может, видели чего.
– Балакин, – сказал Комаров, – а как у тебя тут с мотелями”?
– Район привокзальный, – усмехнулся Дима. – Есть маленько.
– Займись лично. Вместе с Невмяновым. А Северин пускай поработает с пенсионерами во дворе. У него хорошо получается.
План разрастался вглубь и вширь. Кое-какие его пункты выполнялись тут же: входили и выходили сыщики и участковые, отчитывались, получали новое задание. Начальство стало понемногу разъезжаться. Комаров сказал на прощание:
– До двадцати одного я у себя. И завтра первым делом зайдите ко мне, ясно?
Северин ушел к пенсионерам, а мы с Балакиным отправились проверять, как он выразился, “гостиничное хозяйство”.
3
– Вон те два, на первом этаже, справа от подъезда. – сказал Балакин.
Несмотря на жару, окна были плотно закрыты и зашторены.
– А он нам откроет? – спросил я с сомнением.
– Нет, конечно. Притворится дохлым тараканом – и ни гугу, у него система известная: звонят в дверь – тишина, а он следит из окна в щелочку, кто выходит из подъезда. Знающий человек вернется, еще раз позвонит, если свой, заходи. Тут и бродяги могут обретаться, и деловые, и вообще всякие темные личности.
– А что, прижать-то не удается?
– Прижимаем потихоньку, – вздохнул Балакин. – Да все не так просто. Закон есть закон, основания нужны. У них ведь каждый раз – родственник на одну ночку остановился. Или, на крайний случай, друг детства. Но ничего, все они в конце концов попадаются на чем-нибудь. У воды быть, да не замочиться...
Мы подошли к дому и остановились под самыми окнами.
– Отойди-ка в сторонку, чтоб тебя видно не было, – сказал мне Балакин. – Сейчас мы его обмануть попробуем. – И пробормотав: “Любопытство сгубило кошку”, он легонько отбарабанил пальцами по стеклу, а сам прижался к стене.
Целую минуту, наверное, никакой реакции не было. А потом занавеска дрогнула. Мы стояли возле самой стены, нас увидеть из окна было нельзя, а двор пустовал. Занавеска еще раз дрогнула и решительно поползла в сторону. Балакин выскочил вперед, как чертик из шкатулки.
– Данилыч, я тебя видел! – закричал он радостно, будто был водилой в пряталках. – Давай открывай!
За стеклом появилась физиономия хозяина, красная и недовольная.
– Открывай, открывай, – приговаривал Балакин. – Хоть раз в жизни проветришь свое помещение.
Шпингалет щелкнул, и Данилыч, оттолкнув створки, навалился грудью на подоконник. Я увидел, что это здоровенный мужик, косая сажень, то, что называется “будка”, только изрядно заплывшая уже жирком. Вместо левой руки у него была культя, нежная и розовая.
– Чего тебе опять надо, ирод? – спросил он Балакина со страданием в голосе. Меня ему, кажется, по-прежнему не было видно. – Что ты, коршун, опять пришел больного человека, трудового инвалида терзать?
– Это как следует понимать “трудового инвалида”, Иван Данилыч? – весело, не в тон ему, спросил Дима. – Ежели в смысле “инвалид труда”, так ведь всей округе известно, что ты по пьянке под поезд свалился на станции метро “Красносельская”. Ну а если в смысле того, что ты, несмотря на инвалидность, продолжаешь трудиться, так это уже вовсе вранье. Площадь государственную сдавать за денежки кому ни попади – не велик труд.
– Ты докажи сперва, – пробурчал Данилыч. – Чего надо?
– Поговорить, – душевно ответил ему Балакин. – Потолковать с тобой охота. Так ты бы пустил меня в дом, а? Нехорошо ведь человека на улице держать.
– О чем потолковать? – все так же хмуро спросил инвалид, не трогаясь с места.
– Да разве ты не слыхал? – удивился Балакин. – Женщину вчера в шестнадцатом доме убили.
– Слыхал. А я при чем?
– Да я и не говорю, что ты при чем. Но у тебя тут разный народ бывает. Может, слышал кто чего или видел?
– Ктой-то у меня бывает? – настороженно спросил Данилыч. – Никто у меня не бывает. Завязал я с этим делом. Как штрафанули вы меня тогда на пятьдесят целковых, так и завязал.
– Неужто и сейчас никого нет?
– Нету...
– Вот и пусти меня в дом, – простодушно резюмировал Балакин.
Но, увидев, что хозяин медлит, сказал уже серьезно и жестко:
– Ой, Концов, не шути со мной, ты меня знаешь!
– Да что вы все – “шути не шути”, – примирительно заканючил Данилыч. – Отсюда, что ль, поговорить нельзя?
– Можно, но лучше в квартире, – гнул свое Балакин. Концов тяжко вздохнул, а Дима, отвернувшись ко мне. сделал страшное лицо, ткнул в сторону подъезда и показал четыре пальца. Я по стенке добежал по парадного, влетел туда и едва успел сориентироваться на полутемной площадке первого этажа, где тут квартира №4, как осторожно приоткрылась дверь именно с этим номером.
Бочком, бочком из двери начал выползать небольшой человечек, но так до конца выползти и не сумел, потому что попал в мои объятия.
– Ой! – сказал он то ли от испуга, то ли от того, что я слишком сильно прижал его к себе: мне хотелось сразу понять, нет ли при нем оружия. Оружия не было, и я его отпустил, сказав тихо, но веско:
– Спокойно, уголовный розыск. Зайдите обратно в квартиру.
В прихожей было темно, я нашарил выключатель и, когда свет зажегся, увидел перед собой щуплую, белобрысую, трясущуюся личность с небольшим саквояжиком в руке.
– Документы, гражданин, есть у вас?
Он зашарил свободной рукой по карманам и извлек паспорт.
– Солдатов Валерий Николаевич, – прочитал я. Паспорт был прописан в Ярославле. – А в Москве какими судьбами?
– Заехал вот... на денек... к родственнику... – почти прошептал он.
– Давайте в комнату пройдем, – предложил я. Копцов обернулся к нам на шум, и Балакин, приподнявшись на цыпочки, заглянул в комнату.
– О! – воскликнул он, увидев Солдатова. – Вот это встреча. Подождите, я сейчас.
Через несколько секунд Дима был в квартире и говорил, указывая на Солдатова-.
– Рекомендую: Дрыночкин Семен Ильич, по прозвищу Дрына, 1952 года рождения, ранее судимый, квартирный вор-гастролер, разыскивается органами внутренних дел Ярославля, Владимира и Москвы. Это как минимум, – добавил он
Я протянул ему паспорт на имя Солдатова. – И документы поддельные! – восхитился Балакин. – Я ведь его почему так хорошо знаю, – пояснил он мне. – Гражданин Дрыночкин у меня на территории в одной квартирке изволили пальчики свои оставить. Что же это ты так неаккуратно, Сеня, а?
Дрыночкин уныло пожал плечами и понурился.
– Ах ты, гнида, – неожиданно подал голос Данилыч, – а говорил, командировочный!
– Но-но, граждане, – сказал Балакин. – Это вы потом разберетесь, кто кому чего говорил. А пока придется у вас, гражданин Копцов, обыск сделать.
– У меня-то почему? – ахнул хозяин.
– Как почему? Воров к себе жить пускаете с поддельными документами и еще спрашиваете. Уголовный розыск имеет основания предполагать, что в вашей квартире могут находиться краденые вещи.
– А постановление? – сделал последнюю слабую попытку Концов.
– Будет постановление. Где тут у вас телефончик? Через час в присутствии понятых из внутренней полости дивана Копцова были изъяты две женские дубленки и одна ондатровая шапка.
– Ваши? – спросил Балакин.
Копцов молчал, уронив голову на грудь.
В стенном шкафу обнаружили большой чемодан, в котором оказался видеомагнитофон “Панасоник” и штук десять кассет с записями.
– Киношком балуетесь? А где же телевизор?
Рядом с чемоданом стоял новенький черный “дипломат”.
– А это ваше?
На этот раз хозяин отрицательно покачал головой.
– А чье? – настаивал Балакин, крутя замки: “дипломат” не открывался.
– Вчера принес один... Сказал, пусть полежит...
– Что в нем, не знаете?
– Я в чужие дела не суюсь...
– Правильно. А вот мы суемся – работа такая. – Дима извлек из кармана перочинный ножичек, один за другим поддел замочки и откинул крышку. Даже я не удержался и присвистнул. Весь “дипломат” ровными рядами заполняли пачки пятидесятирублевок.
Я услышал, как за моей спиной клацнула челюсть, обернулся и испугался за Копцова: мне показалось, что сейчас его натурально хватит кондратий. Вор-гастролер Сеня Дрыночкин тоже, кажется, забыл в это мгновение обо всем на свете, даже о том, что сейчас его прямо отсюда повезут в тюрьму, глаза у него горели безумным светом.
Балакин взял одну пачку, поковырял пальцем, зачем-то даже понюхал. Когда он стал срывать банковскую обертку, я уже тоже знал, что будет внутри. Резаная бумага.
– “Кукла”! – радостно просипел Копцов.
– Да, – задумчиво подтвердил Балакин. – Но – на крупного зверя!
Быстро приподнимая пачки, он прикинул, сколько их, и удивленно выпятил губу.
– Тысяч на сто, не меньше! Это что ж такое надо было покупать: самолет?
4
– Господи, – картинно закатил глаза Северин, входя в кабинет к Балакину, – на что я трачу свой талант общения?
– Ну-ка, ну-ка, на что? – живо поинтересовался я. Но Северин адресовался не ко мне.
– Митенька, почему у тебя на территории народ такой бестолковый, а? Плохо работаешь с населением! Ох уж этот Стас! Слова в простоте не скажет.
– Нашел двух свидетелей. Когда прощался, оба были еще живы. Ему восемьдесят два, а ей семьдесят шесть, но, по-моему, кокетничает. У них наблюдательный пункт возле песочницы посреди двора. Она видела молодую женщину в ярком платье, которая вчера вечером прошла по двору в сторону дома №16. Он тоже видел молодую женщину в ярком платье, которая шла по двору в сторону от дома №16.
– То есть как? – одновременно спросили мы с Балакиным.
– Ага! – обрадовался Северин. – Вы тоже заметили здесь противоречие? А этих двух Мафусаилов я еле разнял – у них чуть до драки не дошло.
– Стасик, не мути воду, – сказал я укоризненно. – Старичку девятый десяток, посмотрим, какой ты в его годы будешь свидетель. Это во-первых. А во-вторых, убитая могла просто прогуливаться туда-сюда по двору, прежде чем полезть в дом. Мы-то, слава Богу, знаем, что однажды она туда вошла и больше не вышла. Лучше скажи, твой талант общения дал какие-нибудь существенные результаты?
– Ты не поверишь, дал. Например, маленькую деталь: у женщины была сумка. Небольшая такая летняя сумочка из плетеной соломки с цветочками, ее носят через плечо. Та самая, которую мы так и не нашли.
– Это, конечно, старушка запомнила.
– Представь себе, дед тоже! И вообще, перестань мне дискриминировать свидетеля. Между прочим, вторую маленькую деталь заметил только он.
Северин замолчал.
– Стас, – предупредил я, – когда-нибудь ты получишь по башке. И присяжные меня оправдают.
– Эта маленькая деталь – мужчина в кепке с длинным козырьком, в темных очках и, кажется, с усами, который примерно в то же время проходил через двор, в сторону дома №16.
– До или после женщины? – нетерпеливо спросил Балакин.
– Вместо, – ответил Северин.
– Стас... – начал я угрожающе.
– Говорю совершенно серьезно! Могу еще раз повторить для малопонятливых: дед не видел женщину, когда она шла к дому. Он видел ее, только когда она шла в обратном направлении. А мужчина в кепке, по его словам, прошел до того, как прошла женщина. Когда он шел обратно и шел ли вообще, не видели ни дед, ни баба. Усекли, наконец?
– Черный ход, – напомнил Балакин.
Мне спорить не хотелось, мне хотелось подумать. Но за много лет совместной работы с Севериным я усвоил, что дело у нас с ним идет, только когда мы спорим. Поэтому я сказал:
– Дед, конечно, у тебя свидетель замечательный, но с изъяном. Не видел, как убитая прошла к дому.
– Черный ход, – снова напомнил Балакин.
– При чем здесь черный ход, – взвился Северин, – если старуха видела, как она шла через двор?! По-вашему, и бабушка получается с изъяном, раз она мужика в кепке не видела! Легче легкого шельмовать моих свидетелей вместо того, чтобы попытаться из их показаний составить цельную картину!
Мы все трое замолчали. Видимо, цельная картина ни у кого не составлялась.
– В кепке вообще может быть здесь ни причем, – сказал я погодя. – Шел себе человек через двор.
– Запросто, – устало согласился Северин, – Только там практически тупик. Сеточка между домами натянута, чтоб не шастали разные в кепках. И на ту сторону можно попасть одним способом – через дом. Любезным сердцу нашего друга Мити черным ходом.
– Ну хорошо, – уступил я. – А на той стороне что, свидетелей нет.
– Есть, – невесело усмехнулся Северин. – Две кошки и четыре голубя. На той стороне помойка и глухая задняя стенка прачечной самообслуживания. А потом сразу улица – широкая и людная.
– Погодите отчаиваться, – бодро сказал Балакин. – Мои ребята сегодня вечером и завтра утром проработают весь район. Может, еще что-нибудь выплывет.
– Звали его Обум Лазаревич... – проворчал Северин. – Ну а у вас какие успехи?
Балакин рассказал про визит в квартиру Копцова и резюмировал без особого оптимизма:
– Но пока, похоже, к нашему делу все это прямо не относится. У Дрыночкина алиби – он только сегодня слез с поезда, даже билет не выбросил. Мы проверим, разумеется, но думаю, не врет. Да и не того он полета птица – на мокрое идти. В общем, с наскоку не получается у нас. Давайте, что ли, подробный план составлять?
Мы еще сидели над планом, когда около полуночи позвонил Саробьянов, дежурный по МУРу. В милицию обратились две женщины, сослуживицы некой Ольги Васильевны Троепольской. Она не пришла сегодня на работу, соседи по телефону отвечают, что, кажется, не ночевала дома, до сих пор ее нет. По приметам похожа на убитую.
– А чего это они так всполошились из-за одного дня? – удивился я. – Сослуживцам такие порывы обычно не свойственны.
– Ага, я тоже спросил, – согласился Володька. – Они говорят, у этой Троёпольской сегодня день рождения. У них сабантуйчик намечался – и все такое. Не могла она просто так взять и не прийти, даже не позвонить.
Это уже выглядело серьезней. Я записал телефон женщин: завтра надо свозить их в морг на опознание.
– Ну, кажется, стронулось, – сказал Балакин, а мы с Севериным одновременно постучали по столу.
Поздно ночью, прежде чем отогнать машину на Петровку, Стас довез меня до дома.
– Пойдешь с собакой гулять? – спросил он. – Тогда я тебя внизу подожду. Подышим вместе воздухом.
Две бессонные и безымянные старушки неодобрительно посмотрели сквозь меня. Одна громко сказала, обращаясь к другой:
– Опять полуночничает...
Раза два я пытался на их прямые выпады объяснить, что возвращаюсь с работы, но они, по-моему, не верили, откровенно принюхиваясь, не пахнет ли спиртным. Спиртным не пахло, и это их обескураживало. Наверное, если бы кто-нибудь им сказал, что на самом деле я матерый делец, занимающийся махинациями под покровом ночи, они восприняли бы это сердцем. Северин их передо мной защищает. Потенциальные свидетели, весело говорит он.
Днем с Антоном гуляют соседские близнецы – у их матери, вечно замотанной бытом Марины, я держу запасные ключи от квартиры. Но утреннее и особенно вечернее гулянье – мои, это святое. И для меня, и для Антона.
Выскочив из подъезда, он радостно облаял Северина и сразу исчез в темных кустах. Мы, гуляя, двинулись вдоль дома.
– А помнишь Кошкодамова? – ни с того ни с сего спросил я.
– Чего это ты, на ночь глядя? – удивился Стас. – Или стыдно наконец стало, как ты тогда бездарно попался? Я три раза ходил – и ничего! А ты по первому пошел и...
– Не по первому, а по второму, – возразил я. – Я ж ходил до этого, ты что, забыл? И потом в том-то и дело: на пятый раз они и решили засаду устроить. Ты бы тоже небось засыпался...
– Я – ни за что! – самодовольно заявил Северин, но я не стал с ним больше спорить. Легко ему теперь, спустя десять лет, рассуждать.
В двух словах, Кошкодамов был сволочь и карьерист.
Вечно выкрикивал на собраниях правильные слова, а поскольку остальные большей частью помалкивали, то его как раз и выбирали во всякие бюро, комиссии и комитеты, Однажды после первого курса на сельхозработах мы с ним оказались в одной комнате, и как-то вечером он с нами разоткровенничался. Ему, видите ли, удалось сделать поразительное жизненное наблюдение: оказывается, командовать лучше, чем подчиняться. Банальности своего открытия он не ощущал – его прямо трясло от вида вершин, которые ему предстояло покорить.
– Вы посмотрите только, кого оставляют в аспирантуре? – взывал он к нам с Севериным. – Разве только тех, у кого красный диплом? А видели вы когда-нибудь, чтобы секретарю комитета комсомола влепили “неуд”? Да что “неуд” – хотя бы “уд”!
Мы со Стасом тогда только гадливо переглянулись и разговора не поддержали. Кошкодамов, видно, что-то понял, замкнулся, стал ходить мимо нас стороной.
Со временем наш Макиавелли, как говорится, рос над собой. А на третьем курсе произошла история с этой Никой Калининой. Ника была довольно симпатичная девчонка, хохотушка, активная, с так называемым комсомольским задором. Вечно организовывала какие-то походы, мероприятия. Такой тип не по мне, я люблю, что-нибудь поспокойней, а для Северина она была, кажется, недостаточно длинноногой. Так что двигали нами исключительно рыцарские чувства.
Совершенно случайно под большим секретом мы узнали от одной подружки Стаса, что у Ники был роман с Кошкодамовым, что она забеременела и тут все расстроилось. Оказывается, он в решительном объяснении сказал ей прямо: она не москвичка, из-под Новосибирска, и ему на ней жениться никак невозможно. Родители этого не допустят, а он, Кошкодамов, своих родителей чтит и ни за что не захочет их огорчить.
Вот тогда Стас и придумал пробраться ночью на факультет и снять с Доски почета кошкодамовскую морду. Согласен, это было мальчишество. Но какого неожиданного эффекта мы достигли! О пропаже говорил весь гуманитарный корпус... Все строили догадки, на Кошкодамова стали коситься.
Через день его физиономия опять красовалась на почетном месте. А в тот же вечер снова пропала. Конечно, в пятый раз идти не следовало. Можно было предположить, что застукают. Но нас одолел азарт. Самое обидное, когда по моему поводу собрали собрание и строгие деканатские работники вкупе с нашими комсомольцами стали допрашивать меня с пристрастием, зачем я это делал, мне и сказать было нечего. Не мог же я вываливать перед всеми чужое грязное белье!
Решение было крутое: исключить из университета за аморальное поведение – меня, разумеется, не Кошкодамова же! Вот тут и встал Северин, заявил: исключать – так обоих, вместе ведь снимали...
– Черт с ней, с адвокатурой, – бесшабашно сказал Стас, когда мы получали в канцелярии свои документы. Но я-то догадывался, чего это ему стоило...
Все это было и быльем поросло. Чего меня, действительно, на мемуары потянуло?
– Слушай, – вдруг вспомнил я по несложной ассоциации – от Кошкодамова к несбывшимся мечтам и дальше к нашему сегодняшнему милицейскому бытию: – а как же твоя пианисточка?
Северин усмехнулся.
– Я к ней Комковского послал. С заданием отдать ей один билет, чего-нибудь наврать, извиниться и выяснить все координаты. У него жена и. детишек двое. Авось не отобьет.
5
Ольга Троепольская была корреспондентом отдела писем газеты, как определил ее Северин, “для старых и малых”.
Была – поразительное слово! Например, была корреспондентом, а стала редактором. Вышла замуж, ушла на пенсию, да мало ли, что еще! Ольга Троепольская отныне просто “была”. Она вся в прошлом, и никакого будущего у нее нет. Я думал об этом, когда вместе с ее двумя притихшими подругами мы поднимались из прохладного и мрачного подвала на залитый солнцем больничный двор.

Устинов Сергей - Неустановленное лицо => читать книгу далее


Надеемся, что книга Неустановленное лицо автора Устинов Сергей вам понравится!
Если это произойдет, то можете порекомендовать книгу Неустановленное лицо своим друзьям, проставив ссылку на страницу с произведением Устинов Сергей - Неустановленное лицо.
Ключевые слова страницы: Неустановленное лицо; Устинов Сергей, скачать, читать, книга и бесплатно