Левое меню

Правое меню

 Балл Георгий - Лукашка 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

На этой странице сайта выложена бесплатная книга Минер автора, которого зовут Титаренко Евгений Максимович. На сайте strmas.ru вы можете или скачать бесплатно книгу Минер в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB, или же читать онлайн электронную книгу Титаренко Евгений Максимович - Минер, причем без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Минер равен 268.42 KB

Титаренко Евгений Максимович - Минер - скачать бесплатно электронную книгу



Сканирование, вычитка, fb2 Chernov Sergey
«Титаренко Е.М. Критическая температура»: Центрально-Черноземное книжное издательство; Воронеж; 1978
ISBN
Аннотация
«…Что там ни говори, а священнодействия минеров возле вышедшего из повиновения оружия вызывают зависть.
Вот он опустился на одно колено, рядом положил взрывчатку, на случайный камень по другую сторону от себя – зажженную сигарету. Достал кусок запального шнура, капсюль. Медленно, осторожным движением вставил шнур в капсюль, помедлил немного и специальными щипчиками обжал капсюль на шнуре. Готовый запал опустил в углубление на взрывчатке, закрепил его шкертиком, затем обвязал взрывчатку и подвесил к мине с таким расчетом, чтобы взрывчатка легла вплотную к днищу, где находится заряд.
Курнул начавшую затухать сигарету и поднес огонек ее к кончику шнура. Брызнули искры. Минер встал и все тем же неторопливым шагом направился прочь, к облюбованному укрытию.
Для нас это тоже послужило сигналом к отступлению. …»
Евгений Титаренко
Минер
Нe удивляйтесь, если я буду говорить несколько путанно и не всегда правильно. Достаточно пожить бок о бок несколько лет с таким человеком, чтобы понять, какой это подвиг, что я вообще не забыл русской речи. Впрочем, о Старшем Лейтенанте я расскажу чуть ниже.
Наша небольшая зенитная батарея располагалась в скалах на берегу довольно узенького пролива, почти у самого выхода в море.
Метров на сто от берега пролива простиралась каменистая мель, так что к нашему причалу могли подходить лишь катера с небольшой осадкой. Фарватер был у противоположного, отвесного, будто срезанного ножом берега. Причем лишь здесь, у выхода в море, пролив расширялся, дальше он напоминал собой типичный, со многими поворотами шхер, где с трудом расходились катера, а когда проливом шел теплоход – самое солидное и единственное солидное относительно других курсирующих мимо нас суденышек, – катера, предупрежденные заранее, старались держаться у причалов.
Я сказал: «небольшая зенитная батарея», что отнюдь не значит «слабенькая». Это были не те допотопные орудия, которые один наводит в горизонтальной плоскости, другой – в вертикальной, третий заряжает, четвертый стреляет, пятый командует и т. д. Наши орудия «сами» следили за целью и разворачивались со скоростью звука…
Если ночью выйти из кубрика и ткнуть пальцем в снежную тьму, можно угадать направление, где километров за семь-восемь от нас располагались в скалах мощные радары, хозяева которых уверяли, что не только знают то, где, в какую минуту и какой самолет поднялся в воздух, но и могут описать лицо летчика и даже назвать марку сигарет, которые он курит.
Это было явным враньем. К высказываниям радарщиков мы вообще относились осторожно. Болтуны они отменные.
Если, выйдя из кубрика, развернуться на сто восемьдесят градусов и снова ткнуть пальцем в снежную тьму, – можно угадать, где, километров за пятнадцать от нас, расположен в скалах аэродром. С ребятами оттуда нам приходилось встречаться редко, и потому я о личных их качествах воздержусь говорить. Но знаю, что именно они время от времени провожали до береговой полосы самолеты, отказавшиеся отвечать на позывные. Однажды это было предоставлено нам. И, честное слово, мы выполнили свою задачу ничуть не хуже. Зато с какой помпой! Хозяева мы гостеприимные.
Наконец, еще дальше, – Город. Сказочный и потому заманчивый, где бывать нам удавалось лишь по одному-два раза в год…
Все наше хозяйство (помимо орудий) – это склад, камбуз, перегороженный надвое, одна половина которого служила матросской столовой, другая пышно именовалась «кают-компанией офицерского состава». Кроме этого, был еще жилой корпус. В одном его кубрике жили матросы, в другом мы, в количестве шести человек – тот самый офицерский состав. Небольшую пристройку к этому корпусу занимал живший отдельно от нас Майор.
Во всей этой тесноте каким-то чудом удалось еще выгородить несколько клетушек, которые назвали соответственно «Кабинет», «Ленинская комната», «Библиотека», «Баталерка», «Фельдшерский пункт».
Вот и все наше бытовое хозяйство. О хозяйстве боевом я умолчу.
Газеты и письма доставлялись нам случайными катерами. Тяжелая амуниция – вездеходами по дороге в скалах, которая открывалась лишь на несколько месяцев лета.
Точнее всего характеризует наше житье одна из необъяснимых выходок пресловутого Старшего Лейтенанта. Неизвестно откуда он как-то приволок в кубрик железный ящичек наподобие сейфа. И каждый раз, получив жалованье, он бросал его в этот ящик, затем, придавив каблуком, чтобы захлопнулась крышка, говорил:
– Еще один шаг к Рокфеллеру.
Хорошо, истратить деньги у нас негде и не на что, но зачем же их каблуком-то трамбовать?
Самые практичные из нас переводили свои деньги на книжку. Во всяком случае, ящика не стерпел никто. Мы раздобыли у старшины-хозяйственника огромный замок и повесили его на этот сейф, а ключ, естественно, утопили в проливе.
Хоть и достаточно отрицательных качеств у Старшего Лейтенанта, взломщик из него получился бы скверный. Часов пять он колдовал с ломиком, прежде чем открыл крышку, да и то с другой стороны – там, где раньше были петли.
Еще нетерпимей был для меня его флирт с непонятной девочкой.
Дело в том, что далеко на побережье у нас не было ни одной женщины.
Ребята мы молодые и, как один, в графе «семейное положение» писали – «холост». Была раньше жена у Майора, но здесь же, на батарее, и умерла. Гроб с ее телом отвезли в Город, потому что здесь у нас, в скалах, не вырубишь даже крохотной могилки. И, случайно попадая в Город, мы считали за правило навестить ее последний заполярный приют, посмотреть, в порядке ли могила, а если цвела морошка, то и положить на каменную плиту букетик цветов.
Майор же как-то замкнулся после ее смерти, купил себе упряжку собак и каждое воскресенье, захватив ружье, старался уехать в сопки. Но дичи привозил мало, хотя ее кишмя кишело кругом…
Вернемся, однако, к Старшему Лейтенанту.
Почти каждую ночь, в то самое время, когда сон бывал уже где-то совсем рядом, меня возвращал к действительности ощутимый толчок в ребра. И это лишь для того, чтобы я услышал коротенькое сообщение: «Ялта». Или: «Батуми», «Сочи». Я должен был сделать отсюда вывод, на каком из курортных пляжей загорает нынешней ночью Старший Лейтенант. Он мнил о себе, что имеет потрясающее воображение, и утверждал даже, что каждое утро кожа его становится темнее. (Это его-то чернющая, как у индейца, кожа!) Посещение курортов имело двойной смысл, потому что загорал Старший Лейтенант вместе с девочкой. Он мог сутки напролет рассказывать, какая она и сколько подарков он ей дарит.
Мое же мнение о степени его фантазии было не очень высоким, ибо мне казалось, что дарит он своей возлюбленной только купальники. Причем одно и то же банальное бикини. Время от времени менялся лишь цвет этой пары.
Несвоевременные побудки надоели мне. Говорю однажды:
– Почему ты ездишь все время не дальше Черного моря? Почему бы тебе не махнуть разок за границу? Карловы Вары, например, или, на худой конец, Ницца.
Он задумался.
– Ты знаешь, я размышлял над этим… Все в женщине совершенно, но ее страсть властвовать может победить однажды. И вдруг тогда какой-нибудь зачуханный Рокфеллер… Я не могу рисковать.
Как ни стоек, как ни выдержан человек, если ему без передышки твердить о черных глазах, голубых купальниках и прочем – он может не выдержать в конце концов.
Собираясь в ночное дежурство, я сам разбудил чернокожего Дон-Жуана.
– Слушай, – говорю, – нет ли у твоей знакомой подружек?
А он мне:
– Есть, но только культурные.
Вот ведь. Не станешь же избивать его накануне дежурства.
Чтобы до поры до времени закончить начатый здесь разговор, представлю вам еще одного нашего знакомца: капитана Теплохода, Который Развозил Женщин. Существовал у нас такой транспорт. И если честно сказать, это был не теплоход, а теплоходишко, судно больших габаритов войти в наш пролив и не могло. Ходил Теплоход, Который Развозил Женщин, примерно раз в полмесяца – когда набиралось достаточно пассажиров.
Рыбаки с дальних промыслов редко отлучались со своей работы, если же возникала такая необходимость, пользовались своим транспортом, а мы и вовсе были прикованы к боевым постам. Поэтому теплоход, метеором проносившийся мимо нас в открытое море (и дальше – вдоль побережья), был загружен, как правило, женским полом. Это были девчата, отправляющиеся на рыборазделочные пункты, жены и родственники рыбаков, жены офицеров, служивших на каких-то других точках.
Капитаном этого необыкновенного судна был человек совершенно одержимый. Стоило поглядеть на его шевелюру: огненно-рыжую, лохматую. Зимой и летом он свирепствовал на мостике без фуражки. Хорошо еще, если моталась где-то за спиной зюйдвестка.
Рыжего считали на побережье самым отчаянным капитаном.
Ну, еще бы!. Любая порядочная вьюга, любой порядочный шторм за кабельтов обойдут такого хама. Сейчас я поясню эпитет.
То, что ближайшая от нас остановка теплохода аж у летчиков, – еще терпимо: летом пятнадцать километров пешком, зимой – на лыжах; тем более, что подойти к нам по нашему мелководью нельзя. Поссорились мы на другой основе. Проносятся мимо нас десятки хорошеньких (симпатичных, красивых) женщин, а мы для них – пустое место, будто и нет нас.
Решили мы при удобном случае, переговорив с капитаном, поправить это дело.
Всходим к нему на мостик.
Так и так, разлюбезный наш, раскрасавец наш капитан, нельзя ли по-товарищески: мы к тебе с душой, ты к нам… Что если на подходе к нашей точке ты будешь чуть-чуть сбавлять ход и одновременно давать команду: «Проветрить помещения!» Пассажирки твои на пять минут выходят на палубу…
Договорить он не дал. Схватив свое неизменное оружие – мегафон, он уткнул его буквально в наши лица и во все горло заорал:
– Да лучше я их в холодильник посажу!!! По крайней мере довезу в целости и неиспорченными! Я вас…
Страшный матерщинник.
К следующему его рейсу мы уже имели собственный мегафон, и, едва нос теплохода появился из-за поворотной скалы, начались переговоры.
Мы желали ему, чтобы у него борт оторвался, чтобы ему корму тюлени отъели… Он нам тоже что-то желал. Сущий оборотень.
Все это, само собой разумеется, происходило в буднях с ночными занятиями, дежурствами… Но я расскажу только о Минере и лишь о том, что сколько-то его касалось.
Оказался он среди нас по причине более чем основательной.
Тральщики после войны, кажется, по нескольку раз избороздили море на сто миль вокруг. А северные ветры нет-нет да и выбрасывали к нашим берегам круглые, поросшие тиной и водорослями шары. Это были обыкновенные, с рожками, немецкие мины.
Однако случалось, что они оказывались и отечественными. Нам от этого было не намного приятнее.
Впрочем, года два уже мы ничего не слышали о подобных сюрпризах.
Тут же вдруг – как по заказу. В полнейший, редкий для этого времени года штиль наблюдатель с сопки в двух кабельтовых от берега заметил первую «гостью».
Захватив бинокли, мы поспешили на пост.
Благо, в воздухе ни снежинки. А солнце в ту пору еще приподнималось над землей. На видимость жаловаться нельзя было.
Темная округлая масса колыхалась на водной глади по каким-то одним ей ведомым законам: то появляясь на поверхности почти до половины, то вовсе исчезая.
Радировали на главную базу, чтобы выслали минеров и предупредили окрестные точки.
Часа через полтора к нам пришел катер с минерами. Часа через два все было кончено.
Но с этого случая море будто полюбило нас.
Вторую злодейку удалось перехватить уже у самого нашего проливчика.
Началась непрерывная полоса снежных зарядов и штормов.
Кто-то из матросов-романтиков, невзирая на погоду, решил, перевалив через невысокую сопку (единственное, что отделяло нас от моря), прогуляться вдоль прибрежной полосы, и чуть было не налетел на еще одну незваную и нежданную пришелицу. (Романтики часто платятся за непредусмотрительность.) Был прилив, и она лежала, уткнувшить в песчаную отмель.
Мы выставили на безопасном расстоянии от мины посты ограждения – кто ее знает, не вздумает ли она кувыркаться во время отлива? А Майор опять вызвал базу.
Позже, насколько это правда – не ручаюсь, нам объяснили, что некий Циклон, разыгравшийся в некоем далеком Квадрате, расположенном вне наших вод, поднял волну до двенадцати баллов и мало-помалу рвет проржавевшие со временем тросы, которыми мины крепятся к якорю, и, ликвидируя таким образом минное поле, по недостаточно выясненной еще кривой экспортирует его в нашу точку.
Выбор со стороны Циклона столь же лестный, сколь и неприятный.
Прибыл Минер поздно вечером.
Кстати, когда я буду говорить в дальнейшем «ночь, день, утро, вечер», я буду иметь в виду «когда мы спим, когда работаем, когда встаем и когда ложимся». С этими понятиями Большой земли не расстаются в Заполярье даже те, чья жизнь от рождения и до седых волос проходит то в свете долгого дня, то в сумерках не менее долгой ночи.
Минер прибыл с четырьмя матросами и, оставив их в коридоре, сам пришел к Майору. А мы, чтобы не выдать кровной своей заинтересованности в нем, закрылись в кубрике и болтали, лежа в постелях, не раздеваясь.
Из кабинета Минер вышел на крыльцо и долго молча вглядывался в темноту. Снежный заряд к этому времени стал таким плотным, что нечего было и помышлять о работе.
В похожий вечер я шел однажды из кают-компании, до которой от нас всего сто метров. И около получаса блуждал по пояс в сугробе, уже отчаялся, а находился при этом, как выяснилось, всего в трех шагах от крыльца и в шаге от тропинки.
Майор вошел к нам с новым постояльцем, и мы разом повскакали с кроватей. Нам уже сообщили, что Минер пробудет на батарее не один день.
Коротко представив его, Майор удалился. Мы тоже назвали себя, по очереди протягивая руки.
И, странное дело, вместо трепачей и зубоскалов, которые только что окружали меня, я увидел вокруг удивительно суровые, в гордой замкнутости лица. Кажется, моя физиономия тоже вытянулась в благообразной неподступности.
Столь внезапное превращение было результатом реакции на выражение лица Минера.
Нет, оно не было гордым или слишком суровым – оно было просто отсутствующим. Мы могли находиться в кубрике, а могли и не находиться, могли подавать ему руки, а могли и не подавать. Он попросту не замечал нас.
Было ему лет около сорока, и в темных волосах змеились белые нити. Лицо большое, но правильное. Фигура сильная, сложен он был хорошо.
– Надолго к нам?.. – попытался затеять разговор Старший Лейтенант.
Он как будто кивнул. Однако в ответ мы услышали вдруг что-то похожее на «ум-м…»
«Глухонемой!..» – с ужасом подумали мы, хотя знали, что этого быть не может.
Минер прошел, чтобы положить на тумбочку свою фуражку. А мы переглянулись в негодовании, дружно разошлись по кроватям и стали раздеваться.
Минеру досталась средняя, самая неудобная, а потому и пустовавшая койка.
Мы легли, демонстративно отвернувшись от него. А Минер лег на спину, заложив руки за голову. Так что получилось довольно симметричная композиция, если бы какой-нибудь художник решился написать на этот сюжет картину.
Мы были оскорблены, решив, что он хочет показать свое превосходство над нами.
Во-первых, мол, я старше вас, во-вторых, больше видел, а в-третьих (самое оскорбительное), я, мол, настоящий корабельной службы моряк, а вы береговики.
Что правда, то правда: его форму отличали от нашей золотые нашивки на рукавах. Но мы бы хвастаться этим не стали.
Ведь ждали его, как бога! Новый человек – с новой биографией, с новыми рассказами… А он…
Утро не принесло ничего нового, если не считать, что на обращенное в пространство приветствие, с которым всегда просыпался Старший Лейтенант: «Доброе утро!» – автоматически отозвался один Минер:
– Доброе утро…
«Слава богу! – подумали мы. – Он кроме языка древних папуасов знает еще несколько слов».
Однако, уходя, он опять что-то «хмыкнул» – как бы про себя.
Старший Лейтенант выпучил глаза от изумления, но что сказать, не нашел.
Теперь я, возвращаясь назад, объясню, почему из всех своих товарищей я описал одного Старшего Лейтенанта. Да потому только, что остальные четверо весьма и весьма мало чем отличались от него.
Вот и посудите – как тут можно не забыть русский язык: Майор молчит, от Старшего Лейтенанта с его курортными похождениями бежать хочется (правда, нас считали приятелями. Ну, а что поделаешь, если выбирать не из кого?). Минер же объяснялся чаще всего посредством лаконичных «гм» и «мм»…
Разве что раз в полмесяца пойти побеседовать с Рыжим Оборотнем?
Потому я рад, что сохранил для себя хоть несколько нормальных человеческих слов, с помощью которых и веду этот рассказ.
Мы знали, почему так торопливо исчез Минер. Надо было управиться с делом, пока не сыпанул новый заряд снега и пока прилив не захлестнул мину.
Быстренько заправив кровати, мы вышли на крыльцо и сначала увидели одного Майора. (Майор наш как призрак: встань в любое время суток – и обязательно его увидишь.) Через минуту из небольшого подвальчика под нашим кубриком появился Минер с каким-то темным предметом в руках. «Тол», – догадался я, и смутная идея шевельнулась в моем мозгу.
Он подошел к Майору. Мы тоже спустились к ним. Почему-то всегда интересно видеть чужую работу, если, конечно, исполняется она мастерски.
Майор и еще один из нас, дежуривший в эту ночь, поднялись в помещение, а Минер повернулся к остальным и вдруг сказал:
– Только обязательно в укрытие, ребята.
Будто знал, что мы увяжемся за ним.
Это его «ребята» немножко удивило нас и, признаться, втайне порадовало. Тем более, что сказано оно было с прежним отсутствующим выражением на лице. Значит, выражение это не было минутной маской.
Старший Лейтенант чуть не сунулся с каким-то новым вопросом, но вовремя понял, что больше ничего вразумительного он не услышит на этот раз, и смолчал.
На вершине сопки мы остановились, а Минер со своими матросами пошел дальше. Но шагов через двадцать он задержался, отправил матросов куда-то в сторону, должно быть, в облюбованное для себя укрытие, потом оглянулся на нас, и, судя по движению его губ, можно поклясться, что он сказал «гм».
Неужели он думал, что мы пришли для того, чтобы сразу же спрятаться в расщелину? Пальбы мы уже достаточно наслушались.
В бинокль видно было, как ровным шагом приблизился он к лежавшей на боку мине, два раза медленно обошел вокруг нее, к чему-то присматриваясь, видимо изучая. Но не разглядел, наверное, ничего нового, закурил сигарету и приблизился к мине вплотную.
Что там ни говори, а священнодействия минеров возле вышедшего из повиновения оружия вызывают зависть.
Вот он опустился на одно колено, рядом положил взрывчатку, на случайный камень по другую сторону от себя – зажженную сигарету. Достал кусок запального шнура, капсюль. Медленно, осторожным движением вставил шнур в капсюль, помедлил немного и специальными щипчиками обжал капсюль на шнуре. Готовый запал опустил в углубление на взрывчатке, закрепил его шкертиком, затем обвязал взрывчатку и подвесил к мине с таким расчетом, чтобы взрывчатка легла вплотную к днищу, где находится заряд.
Курнул начавшую затухать сигарету и поднес огонек ее к кончику шнура. Брызнули искры. Минер встал и все тем же неторопливым шагом направился прочь, к облюбованному укрытию.
Для нас это тоже послужило сигналом к отступлению.
Прежде мне казалось, что во всех действиях минеров много «шику»: и в медлительности движений, и в использовании сигареты вместо спичек, и в хладнокровном отходе к укрытию. Теперь я уже знал, что это непреложный закон работы минера-подрывника. Один неосторожный удар по обнаженному свинцовому колпаку – и взрыв. Пользуясь спичками, легко поджечь шнур не с самого кончика, тогда трудно будет рассчитать секунды его горения, А отбегая от мины, легко споткнуться или вывихнуть ногу, тогда как, отходя от нее, подрывник спокойно отсчитывает про себя секунды. Надо лишь, чтобы времени, пока горит шнур, хватило на дорогу до укрытия.
Позже я узнал еще, что существовала когда-то на флоте лихаческая традиция обжимать кончик капсюля на шнуре зубами, сунув его взрывчаткой в рот – взрывчаткой, для детонации которой достаточно крохотной царапины. И я подумал было, что Минер замешкался перед этой операцией именно из желания воспользоваться старым способом… Однако, не вызывавший сомнений в своей смелости, вряд ли он был способен на лихачество.
Отчитываться об операции Минер с матросами пошел из своего укрытия нижней тропинкой.
А мы возвращались прежним путем. Мы шли и молчали.
Что-то переменилось в нас в отношении к Минеру. Было ли причиной этому зрелище его красивой работы, или простецкое случайно оброненное «ребята»… Но каждый из нас был способен на риск. И не хватало еще, чтобы равный половине из нас в звании он начал бы в личном разговоре обращаться к нам, перечисляя все титулы…
Просто наши последние наблюдения как-то не вязались с его отсутствующей, не от мира сего внешностью.
Он жил по каким-то своим законам. Отчего? Так может жить либо чрезмерно гордый человек, либо чрезмерно опустошенный, либо чрезмерно жалкий. Наши краткие наблюдения не позволяли отнести его ни к одной из этих категорий.
– Вещь в себе, – сказал кто-то, не то заимствуя, не то воруя у Канта.
– Поживем – увидим, – резюмировал Старший Лейтенант, стремясь, как всегда, оставить последнее слово за собой. – Я сейчас пойду к Майору и постараюсь что-нибудь вытянуть о нем.
Майору чем-то импонировал этот проныра, и ему всегда позволялось чуточку больше, нежели остальным. Может, Майору нравилось, когда рядом звенят языком?
Пока Старший Лейтенант был у Майора, я спустился «на улицу», к часовому у погребка: я вспомнил идею, мелькнувшую у меня утром.
Часовой – он был из моих подчиненных – по форме доложил, что никаких происшествий не случилось. А я, как бы между прочим кивнув на дверь погребка, поинтересовался:
– Минера хозяйство?
– Так точно!.. – ответил парень. Потом доверительно спросил: – Зачем он столько навез?.. Десять лет, что ли, жить будет?..
Я возвратился в кубрик. Сделав простейший арифметический расчет, я убедился, что погребок, а следовательно, и хозяйство Минера находятся точно под моей кроватью.
Вбежал Старший Лейтенант.
Наш гость в это время как раз отправился в пристройку, так как Майор пригласил его позавтракать вместе с ним. Майор всегда завтракал, обедал и ужинал у себя. По-моему, просто из такта, чтобы не мешать нашей болтовне.
Старший Лейтенант за несколько минут узнал кучу сведений (уж это-то он умел).
Оказывается, Майор нашего нового соседа знал давно, по Заполярью.
Родился Минер где-то в небольшом городке центральной России. Воевал. Был дважды ранен. Последний раз едва вы?ходили. Вернулся со всеми признаками чахотки. Отец пропал без вести, мать сгорела в доме во время бомбежки. Ушел из города, поступил работать землекопом. Одновременно стал добирать среднее образование. Аттестат получил с медалью. Решил поступить в училище. Первый год – забраковали по здоровью. Второй год – снова забраковали. С третьего захода приняли. Окончив училище, два года служил в районе Порт-Артура: разоружал под водой незнакомые образцы мин. Потом Заполярье, самые глухие уголки. Пять лет уже не брал отпуска – никто не может уговорить. Холост, как новорожденный.
– С одной стороны, много, с другой стороны, небогато, – заключил Старший Лейтенант.
Мы не успели ответить – вернулся Минер. Вернулся и, заложив руки за голову, опять лег на спину.
– Ах, да! – спохватился я. – Старший Лейтенант, хочешь, койками поменяемся?
Старший Лейтенант от восторга даже покраснел сквозь свою коричневу. Он целый год канючил у меня это место у окна с видом на грязно-серый валун.
Мы тут же перенесли постели.
Конечно, если странный Минер однажды подорвет свои запасы, мне нельзя надеяться на счастливую участь. Но все же приятнее почему-то, когда на бочке с порохом сидит твой товарищ, а не ты сам.
Недельки через две, когда ему взбредет «уснуть» на новом пляже, я признаюсь ему. Скажу: «Кстати, я вчера узнал, что у Минера хранится всего один направленный заряд. Но, – скажу, – ты спроси, зачем он его направил вверх?»
– Минер, – нарушил молчание вездесущий Старший Лейтенант, – почему вы всегда молчите?
– Привычка, ребята…
– Думаете?
– Гм…
– О чем… если не секрет? О личном или о работе?
– Потом когда-нибудь.
– Ну, тогда не обижайтесь: мы редко молчим.
Он кивнул и даже улыбнулся чуть-чуть, хотя улыбкой это можно было назвать лишь с огромным допущением.
В кают-компании мы шумели на этот раз так, что дважды испуганно заглядывал вестовой.
Может быть, со стороны трудно понять это внешне нездоровое любопытство наше… Чтобы понять его, надо пожить два или три года в абсолютной глуши, а потом встретить вдруг человека, собрата по профессии, совершенно не подходящего под твое представление о людях.
Вывод сделали единогласно:
– Парень он в общем ничего.
После такого вывода мне захотелось вернуть свое законное место с видом на грязно-серый валун. (Между прочим, позже выяснилось, что в подвальчике у Минера хранился лишь пороховой шнур. Взрывчатка была сразу же отправлена в хозяйство батареи.)
– Ничего-то ничего, да уж больно неразговорчивый, – постарался я сбавить оценку.
– У нас разговорится! – самоуверенно заявил Старший Лейтенант, чьей разговорчивостью я сам же недавно и возмущался.
Скоро нам довелось еще раз наблюдать работу минера. Дней пять он ходил как в воду опущенный. Посты, расставленные на сопках, круглые сутки проглядывали море, и часто возле какого-нибудь из них можно было видеть Минера. Просился на дежурство. Но по кубрикам дежурили старшины, а на батарее – специалисты.
Минер день ото дня все больше мрачнел, и мы старались не затрагивать его. Однако он вместе с нами ходил на батарею, помогал радисту закончить какой-то ремонт, а после обеда, развесив в кубрике замысловатые чертежи, разучивал со своими матросами схемы последних образцов мин. Его объяснения при этом были почти такими же краткими, как многозначное «гм».
Злило Минера, пожалуй, больше всего то, что около побережья постоянно дежурили катера, а где-то за горизонтом – и тральщики, так что безопасность близлежащих вод была, по существу, обеспечена.
В этом вынужденном безделье немножко объяснилась его натура – он просто не мог сидеть сложа руки. И нам было жаль его. Хотя сами-то мы считали, что неплохо повалять дурака. Ведь не одной же работой жив человек!
Дней через пять «счастье» привалило-таки ему.
Мину обнаружили в море.
Лицо Минера не изменилось, но как-то затвердело слегка – оно всегда становилось у него таким перед работой.
Потеплее застегнув канадки, мы двинулись вместе с ним к берегу.
Хотели напроситься в помощники, но сами поняли, что это не игра и нельзя превращать трудное дело в забаву.
Мы остались на сопке, а он, взяв с собой одного из матросов, спустился к воде.
Матрос сел за весла. Минер – на корму, за руль. И сначала они плыли носом вперед, потом развернули шлюпку. Минер снял руль, положил его на дно, у ног, и они стали медленно приближаться к мине кормой вперед.
Подготовив заряд, Минер ложится грудью на корму и вытянутыми вперед руками спокойно принимает мину. Потом осторожно разворачивает ее рымом к себе. Левая рука его теперь занята, он подвешивает заряд одной правой рукой. Вынимает сигарету изо рта…
Есть. Легонько оттолкнул мину, прыгнул на банку рядом с матросом, и в четыре руки они бешено гребут прочь от мины.
Я невольно считаю секунды…
Черт возьми, отчего ты не улыбаешься, Минер, сходя на берег? Или тебе мало минутной опасности? Тебе необходимо постоянное напряжение?
Лично у нас досуга или затишья в работе было не так уж много. Возможно, оно и к лучшему, действительно…
Новые киноленты нам забрасывали раз в полтора-два месяца. А наша библиотечка, состоящая из семисот-восьмисот книг, была давно уже и по нескольку раз перечитана. Достаточно было заглянуть в каморку (два метра на полтора), которую мы солидно называли библиотекой, чтобы увидеть, какое жалкое зрелище представляли собой набухшие от многократного употребления книжицы «Библиотеки военных приключений» и тома знакомой с детства классики. За книгой, пришедшей к нам по подписке, мгновенно устанавливалась длиннющая очередь, голова которой начиналась чаще всего в офицерском кубрике, а хвост терялся в матросском. Если же ты почему-нибудь не успел оказаться в голове, можешь быть уверен, что, когда книга дойдет до тебя, ее обязательно нужно будет взять двумя пальцами за уголок корешка, выйти на улицу и тщательно выбить густые облака бумажной пыли.
Кое-кто изредка ходил на охоту, до потери сознания резались в шахматы и домино, писали письма – писали помногу и часто. У кого были родственники – родственникам, а то знакомым, бывшим однокашникам, случайно знакомым девушкам, по вялым ответам которых можно было судить, что платоническая связь эта поддерживалась с обеих сторон лишь автоматически: достаточно будет одному кому-то не ответить – и она лопнет. Если учесть еще, что все мы были отличные трепачи (я не говорю уже о таких закостенелых, как Старший Лейтенант), то вот и весь полный комплект нашего активного досуга.
Существовал еще, однако, и пассивный: наша гордость и всеобщая любимица – радиола. Всю имеющуюся в нашем распоряжении сотню пластинок мы знали наизусть, каждую новую тут же заигрывали до полного изучения, и все же радиола от подъема до отбоя умолкала лишь на часы занятий…
Впрочем, как я убедился, она играла иногда и во время занятий. Я как-то случайно забежал в эти часы в жилой корпус и услышал музыку. Разумеется, удивился. Дежурным матросам запрещалось пользоваться радиолой в рабочее время. Заглянув в библиотечную каморку, я увидел Минера, который сидел, склонившись над проигрывателем и обхватив голову руками. При этом лицо его не было отсутствующим – оно было сосредоточенным до оцепенения. Меня он не заметил, поскольку ничего, видимо, не замечал в эти минуты. Я на цыпочках удалился. Удалился с благоговением, так как мне тоже было знакомо это – и сладостное, и тягостное очарование музыки. Случалось, среди болтовни мы умолкали разом и, уносясь мысленно каждый в свое, слушали…
Позже мы узнали и репертуар Минера. Он любил старые, довоенные песни: «Липа вековая», «На улице дождик» Руслановой, «Катюшу», «Каховку», но больше всего – вальсы: «Амурские волны», «Дунайские волны», «Осенний сон», «Березку»…
Так случайно обнаружилась маленькая слабость Минера: Минер тосковал иногда.
Но, может быть, виной тому было установившееся затишье на море. Циклон (или что там другое), видимо, покинул опасную зону, у нас тоже загостевала более или менее безветренная погода… И вот однажды на стол Майора лег рапорт для передачи его по инстанции: «Прошу считать мои обязанности на точке №… выполненными…»
Каково же было наше изумление, когда в ответ на эту бумагу радисты приняли приказ на имя Минера: «Немедленно прибыть в часть для получения отпускных документов…» И – Майору: «Временно откомандировать…»
Мы встретили эту весть бурей восторга, чего нельзя сказать о Минере. Если бы он не отвык от нормальной речи и внешнего проявления эмоций, он бы сейчас сказал растерянно: «Чего же это они там…»
Да не там, Минер, а здесь! Мы-то ведь знали нашего Майора и готовы были поклясться, что оба приказа изданы по его ходатайству.
Попутный катер радарщиков должен был идти сегодня.
Говорить Минер не умел, а вздыхать не научился, поэтому, достав чемодан, стал молча складывать вещи. Потом сходил к Майору, вернулся и, взяв чемодан, спросил:
– Что вам привезти, ребята?
Мы растерялись. Действительно, что же это нам надо бы?
– Может, книги новые?.. – неуверенно предложил кто-то.
– Во-во! – обрадовался Старший Лейтенант. – И пластиночек! А вообще – глядите сами, что понравится. Денег-то у вас хватит?
– Гм! – сказал Минер.
Мы всей толпой вышли вместе с ним к нашему допотопному причалу. Скоро подвалил катер, и не успели мы глазом моргнуть, как он уже скрылся за поворотом.
Странное дело, будто и недолго прожили вместе, будто и не получилось у нас настоящей дружбы, но когда мы вернулись в кубрик – он оказался страшно пустым и неуютным.
Можно представить себе, как ждали мы его – человека с Большой земли. Какие и где события произошли? В каких платьях девушки ходят? И действительно ли там все еще нет снега?
А он явился вечером, неожиданно прогремев четырьмя чемоданами в дверях (и как он один тащил их – до сих пор не пойму), вошел с тем же отсутствующим видом, словно бы удалялся на одну минуту, неопределенно поприветствовал всех и отправился докладывать Майору о прибытии.
– Товарищи офицеры!.. – торжественно начал Старший Лейтенант. – Клянусь вам, он добрался до Города, попросился на какой-нибудь корабль у причала и проторчал там положенные полтора месяца! Хотя ему положен, наверное, уже год.
Судя по характеру Минера, заявление это не лишено было оснований. Но мы ошиблись.
Ошиблись уже потому, что с возвращением Минера из чемоданов начали появляться такие необыкновенные вещи, что только ради них стоило добраться до Большой земли: десятка два пластинок, десяток книг, которые тут же исчезли в чьих-то тумбочках (по-моему, Старший Лейтенант стянул три – решаю позже проверить), лимоны, огромные, с детскую голову апельсины, яблоки, почти полчемодана чесноку (то-то пойдет аромат по кают-компании!) и три бутылки КВВ.
– Вез пятнадцать, – объяснил Минер, – две последние отняли летчики.
– Ну, мы им полетаем над нами, – пообещал Старший Лейтенант.
Минер спросил:
– Отнесем одну Майору к празднику?
– Минер! – упрекнул кто-то.
Минер молча взял несколько газет, положил туда несколько лимонов, апельсинов, чесноку, яблок и бутылку КВВ.
Через десять минут он вернулся без пакета.
Коньяк мы распили в тот же вечер и, надо сказать, очень скоро пожалели об этом.
Между нами и рыбаками с ближайшего рыбпункта (ближайшего, хотя мы смутно представляли, где он) существовал негласный и неписаный уговор. А скорее даже – традиция, неизвестно когда сложившаяся.
То ли из сочувствия к нам, то ли из дружеского расположения рыбаки считали своим долгом дней за семь – десять до каждого праздника снарядить катер и двумя-тремя бутылками «Столичной» обеспечить офицеров каждой из близлежащих к ним точек.
Кроме того, они привозили мороженую рыбу для собак Майора. За водку мы им деньги, конечно, возвращали, а с Майора за рыбу они отказывались брать.
На этот раз, в канун 7 ноября, примерно через три недели после возвращения Минера, рыбаки, как всегда, опять не подвели нас.
Сгрузив рыбу, мы получили заветный пакет и спрятали содержимое его в один из чемоданов.
Казалось бы, в этом отношении к празднику мы подготовились, беды ждать неоткуда.
Но именно тогда, когда ее не ждешь, она приходит. Пошлая истина. Однако что поделаешь!
В тот же день накануне отбоя от радарщиков пришла радиограмма: часа четыре уже, как от них вышел на лыжах к летчикам Черт (назовем его так, потому что он оказал нам дьявольскую услугу), но туда он не пришел, а назад не явился.
Это значило, что нам следует организовать в своих окрестностях поиск.
Додумаются же люди теряться за неделю до праздника.
Составили несколько парных групп, в одну из которых включили Минера, не захотевшего сидеть в кубрике, и вышли в метель на улицу.
А метель к этому времени разыгралась отменная – самое бы время сидеть в тепле, беседуя со Старшим Лейтенантом о пляжах Ниццы.
Но ничего не попишешь. Мы поглубже натянули капюшоны канадок, туго завязали шнурки на горле и двинулись вместе с ним по зимней тропе в сторону аэродрома. (Кстати, две книги из привезенных Минером я ночью реквизировал из тумбочки Старшего Лейтенанта.)
Мы были уверены, что такой здоровила, как Черт, а личность его была нам хорошо знакома, близко от дому не застрянет. Искать его следовало, очевидно, где-то в районе тезки его – Чертова перевала, или Чертова моста, как называли его у нас. Это было самое трудное место перехода.
Тропа, о которой я упомянул выше, – условность. Мы просто знали наиболее удобные проходы в скалах. Все дороги и тропы в это время были так заметены, что при всем желании найти их было невозможно.
Ветер, ледяной, секучий, хлестал то с одного боку, то с другого, то в лицо. Ветры Заполярья вообще имеют странность вертеться вокруг каждого человека.
Примерно через час мы одолели последний подъем перед Чертовым перевалом и, притормаживая, спустились вниз. При хорошем снаряжении этот спуск – наслаждение, а тут можно было и шею свернуть.
Наши предположения оказались верными. Приблизительно на шестом километре от точки мы разглядели черный силуэт, движущийся со стороны Чертова перевала.
Пять минут – и мы были возле него.
По колено в снегу он брел с закрытыми глазами и зачем-то еще тащил за собой лыжи.
Впоследствии я часто замечал, что, попадая в такие вот или подобные обстоятельства, человек нередко делает глупости.
Он открыл глаза и увидел нас, когда мы уже остановились возле него. Сказал:
– Нога, – и начал оседать на снег.
Мы подхватили его. На лице появились первые признаки обмораживания – это мы устранили быстро. А вот с окоченевшими ногами ничего нельзя было поделать.
Поблизости ни сосенки, чтобы развести костер. А класть его на снег и разувать при тридцати градусах…
Старший Лейтенант отшвырнул палки и взвалил его себе на плечи.
Впрочем, через полкилометра он переложил его на мои плечи, решив почему-то, что так нам обоим будет удобнее.
Не знаю, скоро ли добрались бы мы до точки, но километрах в трех от нее на нас налетели добрые молодцы Минера во главе с ним самим. Теперь они уже искали нас.
Через двадцать минут показалось наше хозяйство. Мы внесли пострадавшего и уложили в своем кубрике, так как наш фельдшерский пункт, занимавший каморку рядом с камбузом, состоял лишь из аптечки и одного стула. К серьезно больным фельдшер вызывал санитарный катер.
Мы быстренько раздели спасенного, и вот тут-то произошла история, из-за которой мы единодушно обозвали его Чертом.
Надо было растирать окоченевшие руки и ноги, поэтому мы извлекли из-под кровати наш драгоценный чемоданчик, быстренько откупорили бутылку «Столичной» и по-человечески побрызгали на злосчастного радарщика.
Но тут появился и стал в дверях, молчаливо взирая на наши процедуры, Майор.
Мы, не сговариваясь, схватили из распахнутого чемоданчика оставшиеся две бутылки и стали поливать пострадавшего в три руки, как будто это мы специально ради него сбегали за водкой в ближайший, километров за двести, магазин.
Об этих двухстах километрах мы вспомнили только потом, а тут единственной мыслью было, чтобы Майор не подумал, будто мы празднуем каждый день: от годовщины до годовщины. Разве станешь объяснять: «Товарищ Майор, к празднику…»
Больной наш быстро пришел в себя (еще бы – после такой ванны!), руки и ноги его оказались в порядке, вывих мы совместно с матросом-фельдшером ликвидировали, и дня три еще этот Черт отлеживался у нас, переходя с койки на койку: смотря по тому, кто находился на дежурстве. И, по-моему, он все три дня был пьян от одного запаха в нашем кубрике.
Наступил праздник, а вместе с ним и весьма знаменательный для всей нашей офицерской колонии вечер Седьмого ноября.
После небольшого торжества, когда Майор поздравил сначала матросов, а затем и нас – офицеров, Майор снова тактично отказался от участия в общем ужине, а мы очень и не настаивали, так как приглашать гостей было не к чему.
Майор лишь зашел в кают-компанию, чтобы еще раз пожелать нам всего хорошего (то же самое, разумеется, услышал в ответ и с нашей стороны), а потом отправился к матросам проверить, как накрыты столы и все ли сделано, чтобы сохранить горячий ужин для тех, кто на вахте.
Ели мы из общего котла с матросами. Единственное различие состояло в том, что какой-то чудак в интендантских верхах решил, будто в паек матросов должна входить треска в томате, а в паек офицеров – как чуточку более дорогая – треска в масле. Мы же, все до одного, любили треску в томате, и наш вестовой, отыскав среди матросов любителей масла, всегда поставлял нам томат.
Был отличный салат, был борщ и даже – сосиски. Все-таки дока наш старшина-хозяйственник. Сколько времени уже не завозили нам продукты, а у него где-то в морозильнике хранились сосиски. Были и все прочие праздничные мелочи, как-то: севрюга, десерт и т. д. Наш стол, кроме того, украшали еще тропические яства, привезенные с Большой земли Минером. Однако сидели мы довольно грустные.
Мы уже хотели чокнуться компотом, когда поднялся Старший Лейтенант.
– Товарищи офицеры… – трагическим голосом сказал он. – Я долго берег ее… Я хранил ее. Я хранил ее на черный день. И вот этот день наступил. Грустно только, что наш черный день совпал со светлым праздником.
С этими словами он извлек из кармана брюк нагретую его телом четвертинку.
Восторженное негодование сменилось новой грустью.
Мы поставили четвертинку на середину стола, и это было трагическое зрелище: шестеро здоровющих мужиков вокруг, а она – такая маленькая-маленькая и одинокая – посредине.
Кто-то начал выступление по доводу бережного отношения к сиротам.
Вдруг в коридоре загремели лыжи. Дверь распахнулась, и в проеме ее появился заснеженный, распухший от одежд Черт.
Нашим первым естественным желанием было схватить его, связать и оттащить на шестой километр домерзать.
Словно предугадав это, он быстренько распахнул канадку, и на стол наш бухнулась полновесная, обшитая брезентом фляжка со спиртом.
Мы не стали его вязать, мы только пообещали, что до девятого ноября не будем вытаскивать из сугробов.
Он сгреб у нас пару лимонов и заявил, что это в компенсацию за плохую кормежку, которой якобы мы его снабжали здесь.
Вот ведь негодяй. Ему еще носили прямо в кубрик…
Но от возмездия он бежал. Только лыжами прогремел в коридорчике.
А я-то думал, что он с год еще не станет на лыжи, дабы не искушать судьбу.
Старший Лейтенант извлек из шкафчика в углу неведомо откуда и когда появившиеся там крохотные стопки, граммов на тридцать-сорок каждая. Продул их от пыли и водрузил на стол.
Спирт оказался неразбавленным, чего трудно было ожидать от этих отщепенцев. Разбавили мы его сами.
Теперь в кают-компании действительно поселился Праздник, без всяких многоточий и но.
Забежал на секунду дежурный по батарее.
– Хоть бы понюхать дали!
Мы дали ему пробку, которая почему-то угодила мне в голову.
Нервный народ. Не знает будто, что после мы ему так и так оставим.
Инициативой за столом, как и следовало ожидать, завладел Старший Лейтенант.
Первый тост был, конечно, за Годовщину.
Второй, традиционный, за тех, кто в море.
Однако на этом фантазия моего друга иссякла, и после некоторого колебания он предложил помянуть адмирала Ушакова.
И вот когда он это предложил, Минер внезапно поднял свою рюмку и сказал…
Нет, вы не представляете, ЧТО он сказал.
Вы видели, как гибла Помпея? Нет? Я тоже ее не видел.
Тогда я приведу вам более доступный пример.
Если бы однажды какой-нибудь Фервурд высадил на нашем побережье триста шестьдесят семь бенгальских тигров, специально надрессированных, чтобы жрать зенитчиков, – это не было бы такой сенсацией, как то, что сказал Минер.
Я привожу его речь дословно, ничего не прибавляя и не убавляя в ней.
Вот она:
– Ребята, – сказал он, – можно мне выпить за мою жену?
Мы были потрясены. Мы были раздавлены и расплющены, окружены и уничтожены.
Этот идол, этот басурман бессовестнейшим образом обокрал нас.
Он украл у нас Девчонку!..
Он лишил нас целого месяца радости, потому что украл Самую Красивую на Земле Девчонку.
Нет: Самую Красивую и Самую Юную на Земле, Нашу Девчонку!
Да мы бы ей…
Вытащил бы из своего сундука тройку сотен Старший Лейтенант…
Впрочем, нет.
Мы бы не стали брать сотен из-под его грязного каблука.
Мы бы нашли чистые-чистые, без единой крапинки деньги, потом часа полтора мочалками драили бы кому-нибудь руки, потом заковали бы его в кандалы, чтобы не мог чего-нибудь коснуться доро?гой, и отправили бы в Город. А ключ переслали бы почтой завмагу, чтобы расковал его на несколько минут. Мы бы купили ей такое… Самое обыкновенное! Самое удивительное! Ну, такое, чего нет ни у кого на земле! Вам понятно, что бы мы ей купили?
А этот идол, бессловесный истукан, будда японская сообщил нам о ней, когда мы уже чуть не выпили за Ушакова!
Едва первые минуты оцепенения прошли, мы в ярости набросились на него и лишь каким-то чудом не убили. Но после шести часов перекрестного допроса, где основной пыткой было лишение сна, мы вытрясли из него все, что он мог рассказать об этой истории, несмотря на чрезвычайную краткость, а зачастую и невразумительность ответов. Мы из кого угодно при желании вытрясли бы, что надо, тем паче – из влюбленного.

История о том, как на тридцать восьмом году жизни Минер кроме слов «гм» и «мм» научился говорить слово «любовь»
Сначала я расскажу эту историю, как ее можно было представить, если бы мы приняли на веру самую первую трактовку ее Минером.
Они не могли не сойтись, потому что идентичны были во всем, начиная от характеров, кончая способом выражения своих мыслей и эмоций.
Весь словарь Минера в процессе развития их отношений состоял из слова «гм», а ее – из слова «ой!».
Она была тоненькая и невысокая. Но это уж он врал, конечно, когда показал под столом ниже колена.
Встреча была, разумеется, случайной. (А когда они бывают не случайны, кстати?)
Она подошла и попросила его показать кортик. (Мы не ошиблись своим чутьем отшельников – ей исполнилось девятнадцать лет!)
В ответ на ее просьбу Минер полуобнажил кортик и сказал:
– Гм.
Она поглядела и сказала:
– Ой!
Потом они гуляли по садовым аллеям, и Минер, как это положено бывалому моряку, рассказывал ей необыкновенные истории из своей жизни.
– Гм, – рассказывал он.
Она долго восторгалась:
– Ой!
Он припоминал еще что-нибудь:
– Гм.
И в ответ слышал безыскусное девичье:
– Ой!
Через три недели они поженились.
Вот тут-то заведующей ЗАГСом или кому там другому следовало бы проявить побольше сообразительности, чтобы они оба научились говорить слово «любовь».
Для этого, завершая церемонию, их надо было б спросить примерно так:
– Что вы чувствуете друг к другу?
Тогда волей-неволей они должны бы ответить: «Любовь».
Если же вопрос оказался стереотипным: «Любите ли вы друг друга?», боюсь, что в ответ работники ЗАГСа услышали «ммда» и «ой-да».
К счастью, мы не напрасно потратили шесть часов, и теперь я расскажу эту историю по порядку и обо всем так, как оно было на самом деле. Если в моем рассказе и окажутся какие-нибудь расхождения с действительностью, то самые незначительные.
Старший Лейтенант не ошибся. Минера нашего так и подмывало застрять на месячишко где-нибудь в Городе. Будь у него уверенность, что никто не пронюхает об этом, оставаться бы ему на всю жизнь красноречивым неандертальцем. Но, слава богу, по поводу нашего чутья Минер не заблуждался, а потому через трое суток добрался до аэродрома (который был в двухстах метрах от Города) и скоро оказался в Москве.
От Большой земли он отвык до того, что считал ее, наверное, чем-то вроде второстепенного придатка к Арктике. И если грохот реактивных самолетов, торпедных катеров представлялся ему всего лишь дополнительным оформлением нашей заполярной тишины – тут он моментально оглох от гудения слабосильных моторов и шарканья ног по асфальту.
О том, что делать дальше, у него не было ни малейшего представления. Судьба, как всегда, понятия не имеет, кому и что подкинуть. Старший Лейтенант на месте Минера сейчас бы уже дарил четвертый или пятый купальник какой-нибудь красотке из санатория желудочно-кишечных больных. Или уминал бы шашлыки с блондинкой неопределенного возраста. Но Минер не выносил жары, как белый медведь. А толпы боялся, как негр комитета благоденствия.
Люди на улице Горького спешили во всех направлениях, и он оказался затертым в толпе. Тут ведь главное двигаться, куда тебя подтолкнули, а он старался прорваться напрямую.
Первой гаванью в этом штормующем море была гостиница «Москва», и он дал «право руля», в гавань.
Изобразил на своем лице, что «моряк не плачет», и почти бодро прошагал к окошку администратора.
Здесь ему, понятное дело, сообщили, что свободны только номера «люкс», то бишь дорогие.
Минер скрыл свое удовлетворение, мысленно отметив, однако, что с большим трудом, но выходит-таки на лихой курс прожигателя жизни: фата и кутилы. А когда оказался в «люксе» впервые за время исполнения своих новых обязанностей отпускника – развеселился.
Номер состоял из огромной гостиной, спальни и кабинета, при которых были еще ванна и туалетная комната.
Он вспомнил наш кубрик и справедливо рассчитал, что мы отдавали бы половину своей зарплаты, чтобы иметь такой номер на шестерых (по крайней мере, есть где спрятаться, когда уж очень надоест кто-нибудь).
Для одного человека эта масса квадратных метров паркета – явное излишество. Но Минер почувствовал себя здесь уютнее, чем на улице: никто не толкал тебя ни сзади, ни в бок и торопиться никуда не надо было.
Главным преимуществом «люкса» была, конечно, ванна. Особенно в сравнении с нашим умывальником, температура воды в котором круглый год стойко удерживается около нуля. Так что многие предпочитали пользоваться снегом.
Минер бросил чемодан на письменный стол, разделся, выкупался со старанием человека, которому больше нечего делать, и в полосатой пижаме (только что купленной) прошагал в гостиную, когда из кабинета раздался телефонный звонок.
«Минер такой-то слушает вас», – доложил он, рывком подняв трубку.
Надо полагать, что на другом конце провода его недопоняли немножко. А он спохватился, что не на службе, и ответил еще раз, короче:
«Слушаю вас…»
«Петр Петрович?» – спросил его кокетливый и, должно быть, приятный голос, потому что вкрадчивый и певучий. И потому, что молодой, девчоночий.
Словом, Минеру везло с первых шагов.
Вы слышали когда-нибудь, как звучит молодой, кокетливый и певучий голос?.. А какой голос у вашей жены? Прислушайтесь на досуге.

Титаренко Евгений Максимович - Минер => читать книгу далее


Надеемся, что книга Минер автора Титаренко Евгений Максимович вам понравится!
Если это произойдет, то можете порекомендовать книгу Минер своим друзьям, проставив ссылку на страницу с произведением Титаренко Евгений Максимович - Минер.
Ключевые слова страницы: Минер; Титаренко Евгений Максимович, скачать, читать, книга и бесплатно