Левое меню

Правое меню

 Меттоуз Дженнифер 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Стэблфорд Брайан М.

Дэвид Лидиард - 1. Лондонские оборотни


 

На этой странице сайта выложена бесплатная книга Дэвид Лидиард - 1. Лондонские оборотни автора, которого зовут Стэблфорд Брайан М.. На сайте strmas.ru вы можете или скачать бесплатно книгу Дэвид Лидиард - 1. Лондонские оборотни в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB, или же читать онлайн электронную книгу Стэблфорд Брайан М. - Дэвид Лидиард - 1. Лондонские оборотни, причем без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Дэвид Лидиард - 1. Лондонские оборотни равен 357.55 KB

Стэблфорд Брайан М. - Дэвид Лидиард - 1. Лондонские оборотни - скачать бесплатно электронную книгу



Дэвид Лидиард – 1

Оригинал: Brian Stableford, “The Werewolves of London”
Перевод: Татьяна Усова, Галина Усова
Брайан Стэблфорд
Лондонские оборотни
(Дэвид Лидиард — 1)
Моей дочери Кэйт в память о летнем дне 1984 г., когда она разделила мои чувства, восхищенная и завороженная сказанием о Персее, как оно изложено в «Битве титанов»

Часть первая
Загадка змеи и Сфинкса
Говорят, Сфинкс был чудовищем с телом льва, крыльями птицы, лицом и голосом девы. Обычно, он устраивался у дороги, поджидая путников, чтобы застав их врасплох, задать им темную коварную загадку…
В этой басне столько же мудрости, сколь и изящества. Кажется, будто речь идет о науке, поскольку не так уж и абсурдно назвать науку чудовищем, когда невежественная и грубая толпа неизменно восхищается её изобретениями.
Для просвещённого человека наука, как и Сфинкс состоит из беспредельного многообразия предметов самого разного вида и облика. Девичье лицо и голос — это очарование науки и её велеречивость, крылья — её изобретательность и многообразие…
От Сфинкса и загадки — одни касаются природы вещей, другие имеют отношение к природе человека.
Фрэнсис Бэкон «Сфинкс или наука» в «Мудрости древних»
1
Преисподняя в постоянном брожении: расплавленная магма, охлаждается, застывает гагатово-черной коркой, растрескивается, из трещин вырываются на поверхность новые потоки лавы. И так бесконечно…
Здесь царство и тюрьма Сатаны: огромные гвозди пробивают его лодыжки и колени, пупок, левое запястье и горло, только правая рука свободно возносится к ослепительному небу, где бушуют бури, терзая багровые облака и вызывая бесконечный кровавый дождь.
Сатана прекрасен, он ведь поверженный ангел, но лицо его вечно искажено страданием. Его мучает нескончаемая боль, и может ли быть иначе? Но он переносит не телесную муку, ибо вечность так велика, что приступы телесной муки уже остались в прошлом. Куда тяжелее для него чувство утраты и отчаяния, горечи и гнева, одиночества и забвения, которые время не может ни заглушить, ни исцелить. Над его головой, укрытая коконом, в ореоле прохлады и успокаивающей тьмы, защищающей ее от огненных небес, висит земля. Веки его прикрыты, защищая от кровавого дождя, но этот мир ясно виден его внутреннему взору четко и ясно, ни единый людской грех не укрыт от его всеведения. Яд, излитый им в любопытное ухо Евы, проник в каждый закоулок человеческой жизни, во всякое действие и всякую мысль, во всякий сон и всякое желание. Мир людей насыщен искушением и соблазном, от которых их души защищены лишь весьма непрочной преградой.
Сатана раскаялся, если бы смог. Избавить род людской от проклятия, выросшего из семени его зависти, забрать назад яд, который так беззаботно выплеснул в мир, одним-единственным исцеляющим прикосновением — оно в одно мгновенье превратило бы эту юдоль скорби в прежний Эдем. Но всякий раз, когда он поднимает к небесам свободную правую руку, намереваясь ухватить землю, планета ускользает. Она всегда рядом, но совершенно недосягаема.
У Сатаны множество имен: Тантал — похититель Небесных пищи и питья, Прометей — похититель Небесного огня. Эти дары он преподнес людям в надежде исправить то, что совершил в Эдеме.
Порой появляются орлы терзать его плоть и пожирать его печень. Сколько раз прилетали и улетали они — число это больше, чем атомов в теле человека. Сколько раз воздевал он руку в отчаянной попытке коснуться земли — число это больше, чем атомов в самой земле.
И все же он не сдался и никогда не сдастся: он все еще надеется, что когда настанет день Преображений, он может стать Источником и Устроителем Земли.
Ради любви Божией я в огне, пылаю от яда! Корделия! Смилуйся, Корделия! Я не мертв, и, тем не менее, в аду… Господи Иисусе, спаси меня!
Pater noster? Qui est in caelis. Sanctifetur nomen tuum… [1] Не могу молиться… Не могу думать… Да что это? Корделия…
Лик Бога — это лик Человека. Природа Бога — это природа Человека. Бог всемогущ и беспределен, он правит Вселенной и Небесами. Но нет на тех небесах ни Елисейских полей, ни чертогов славной Валгаллы. Небеса — это часть Его самого, и туда Он принимает души людей.
Он мог бы дотянуться до мира людей, мог бы спасти Землю прикосновением исцеляющей руки, он всемогущ. Но Бог — то, что Он есть, а Вселенная то, что она есть. Бог постоянно глядит на нее, видя все и не делая ничего. И все же, когда настанет день Преображений, Он станет Источником и Устроителем Земли. Ибо любая перемена в природе Вселенной, это перемена в природе Бога.
Этот дивный свет так ужасает, что я хотел бы быть слепым.
Корделия, я наг, меня мучает боль, и я вижу то, что даже вместить не могу. Корделия!
Adveniat regnum tuum. Fiat voluntas tua, sicut in caelo et in terra. Panum nostrum quotidianum da nobis hodie; et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris… [2]
Наверное, я умираю. О, Боже, дозволь мне жить! Корделия…
Волки бегут полем под черным небом, усыпанном бесчисленными звездами. Белые, бурые, серые, черные волки… Их скорбный вой эхом разносится в вечности, ведь то не волки — они должны принимать образ людской, который есть Образ Божий, и нести тяжкое бремя чуждой им воли. Где их добыча и где их логово? Есть ли надежда на избавление, на преображение мира? Как остановить мир, чтобы исцеляющая рука Сатаны, наконец, коснулась его?
Волки пожирают звезды, Корделия! Сатана протягивает свою темную длань, чтобы схватить меня! Я умираю. Умираю.
Et ne nos inducas in tentationem… Et ne nos inducas in tentationem… [3]
Спаси меня, Корделия! Я люблю… прошу, не оставляй меня…
Люди, рождаясь, мужая и умирая в цепях, в темной пещере, не видят ничего, кроме теней на ее стенах. Позади них вечно пылает огонь, перед ними — дорога, ведущая к свету. Они видят тех, кто движется по дороге, и почитают их как богов. Они видят красноглазого Сета с огненной гривой, Гора, с головой сокола, Хатхор — небесную корову, Анубиса — человека-шакала, Тота с головой павиана, Себека, подобного крокодилу, Бастет — женщину-кошку… И такой сильный страх внушают им эти мрачные и жуткие тени, что они молятся избавителю, которого называют Осирисом. Но избавитель не может прийти, пока не разрешена загадка Сфинкса.
Подобно тому, как люди видят только тени, слышат они только дальнее смутное эхо — слов разобрать невозможно.
Если бы кто-то смог бы разорвать цепь, оторваться от стены, посмотреть на дорогу, огонь и свет, что увидел бы он, что смог бы рассказать своим товарищам? Он возжаждал бы сбросить цепи, пересечь дорогу, пройти мимо огня, чтобы добраться до выхода из пещеры и выглянуть в открытый мир. Он бы безмерно страдал, но не успокоился, пока не совершил это… ибо пока человек не увидел мир, как может он надеяться его изменить?
Корделия, опасность! Один из тех, что на дороге, обернулся… это кошка, и она меня видит! Она видит, что я повернул голову, чтобы взглянуть на нее, и знает, что я свободен!
О, Боже, защити меня от моей свободы! Надень цепь на мою шею и позволь мне вновь смотреть на тени!
Я не могу выдержать взгляд этой кошки, у которой то голова зверя и тело женщины, то лицо женщины и тело чудовищной кошки. У нее могучие острые когти, а глаза… что за глаза!
Мне не выдержать ее взгляда! Корделия! Корделия!
Sed libera nos a malo! Sed libera nos a malo! Sed libera…! [4]
2
Дэвид Лидиард обезумел в бреду, и Таллентайр серьезно начал опасаться за его жизнь. Беспрерывный, бессмысленный бред, свидетельствовал о невероятном странном смятении юноши, и Таллентайр отчаялся хоть что-то понять. Дэвид испытывал боль, но, казалось, больше духовную, чем физическую. И ужас, но что вызвало его, наблюдатель понять не мог.
Таллентайр уловил только отрывки молитвы Отче Наш на латыни, как во время католической мессы, и часто повторяемое имя Корделии, его дочери.
Несчастный Дэвид метался в бреду, и низко повешенный гамак так сильно раскачивался из стороны в сторону, что Таллентайр подумал, не стоит ли положить молодого человека на пол, пока он не расшибся.
Змея, укусившая Лидиарда, была совсем крошечной, и он поначалу не очень беспокоиться о своей ране, помня о совсем недавнем укусе куда более крупной кобры, от которого довольно быстро оправился. Но, каким бы ядом ни обладала эта змейка, он явно не соответствовал по опасности ее размерам, и Таллентайр жалел теперь, что вовремя не потрудился отсосать кровь из двух маленьких ранок. Он чувствовал себя отчасти виновным в том, что произошло. Именно он, баронет Таллентайр, замыслил эту поездку в Египет и согласился на предложение отца Мэллорна заглянуть в эту Восточную пустыню. Если жизнь Дэвида оборвется в этой неприветливой глуши, Таллентайр вовеки не избавится от тяжести вины. Его не станет укорять никто, даже Корделия, которая, вероятно, любит парня не меньше, чем он ее. Никому, кроме нее, не пришлось бы ничего объяснять и оправдываться, поскольку у Дэвида Лидиарда не было родных. Таллентайр взял его под свою опеку, когда его друг Филипп Лидиард, отец Дэвида, внезапно умер шесть лет назад. Он присматривал за мальчиком все его школьные и университетские годы, а затем убедил отправиться в путешествие, чтобы воочию взглянуть на колыбель цивилизации. Это путешествие было предложено, как дополнение к образованию молодого человека. Но, в сущности, это была ложь, и благо юноши служило только предлогом для утоления собственного желания баронета. Теперь он чувствовал, что обманывал даже себя, и в этом путешествии искал лишь возможность вернуть молодость, странствовать без формальностей и условностей, как можно только в молодости, когда полон энтузиазма и живого любопытства.
Затея провалилась. Теперь он чувствовал сея старше, чем когда-либо. Старше и много глупее. И, без сомнения, почувствует себя еще старше, если случится самое худшее, и он вынужден будет рассказать дочери, как безрассудно пренебрег своим долгом в отношении ее друга.
Для чего я привез его сюда? — С горечью спросил себя баронет — Зачем послушал этого ненормального попа?
Это был нечестный вопрос. По правде говоря, мало кто смог бы отказаться от заманчивого предложения многоученого иезуита, учитывая обстоятельства, при которых оно было сделано. Таллентайр и Лидиард начали это путешествие на современный лад: пароход из Италии в Александрию, железная дорога до Каира, снова пароход из Каира в Асуан, и еще один — от первого водопада ко второму. Несомненно, они повидали все, ради чего явились: Гизу и Сахару, пирамиды и Сфинкса, Луксор и Фивы, храмы Абу-Симбела. Но, где бы они ни остановились, им попадались более обветренные путешественники, во всеуслышание хвалившие странствия на старый лад. Если кто-то желает увидеть подлинный Египет, снова и снова повторяли им знатоки, надо путешествовать на дахабийе [5] и на верблюде, а не пароходами. Всякое удовольствие от посещений пирамид и храмов, убито с тех пор, как здесь завели штатных гидов и наемные экипажи — так уверяли эти ветераны пустынь. Технология 1870-х, доказывали они, стала барьером, который не позволяет европейцам установить сколько-нибудь прочные отношения с древним миром, а современная коммерция содействует обесцениванию самой древности, поощряя обильную торговлю подделками под старину.
Таллентайр слушал, слушал, и, в конце концов, пришел к выводу, что ему выпала лишь второсортная встреча с прошлым, Лидиард пришел к такому же выводу. Их поддержал и Уильям де Лэнси, с которым они познакомились на борту итальянского парохода, и продолжили путешествие вместе. Когда отец Фрэнсис Мэллорн из Ордена Иисуса предложил им посетить место раскопок, лежащее в стороне от торных путей, и не посещаемое толпами туристов, чтобы они познакомились, как говорил он, с подлинной историей мира, все трое пришли в восторг. И все трое беззаботно отмахнулись от предостережения Мэллорна об опасностях, связанных с такой экспедицией. Им даже показалось романтичным испытать те трудности путешествия, от которых полностью ограждены зеваки с пароходов.
И вот Лидиард укушен змеей, и на сотни миль вокруг никакой помощи. И Таллентайр не знал, что делать. И все ради зрелища дюжины грубо вытесанных могильных плит, которые время уже обратило в щебень, из-под которых грабители давным-давно вынесли все сколько-нибудь ценное, если оно там, вообще, имелось. Таллентайр не мог себе простить, что они не встревожились после первой встречи Лидиарда со змеями и не вернулись после этого случая в Англию, как только юноша оправился. Его самоистязание было наконец прервано, появлением в палатке отца Мэллорна. Желтый огонек фонаря осветил темные бесстрастные глаза священника, его бледное лицо. Баронет заметил, что, несмотря на позднее время и испытания дня, черные волосы вошедшего тщательно вымыты и аккуратно причесаны. Отец Мэллорн, как обычно, казался воплощением порядка, но Таллентайр всегда считавший это признаком душевного здоровья и благоразумия сегодня был раздосадован таким педантизмом.
— Есть улучшение, сэр Эдвард? — спросил Мэллорн. Таллентайр покачал головой.
— Боюсь, что ему стало хуже. Он спит глубоко, но очень тревожно.
Ему показалось, что эта новость вызвала у Мэллорна, скорее, любопытство, чем огорчение.
— Вы не можете разобрать, что он говорит? — спросил он, пройдя мимо Таллентайра, чтобы занять место поближе к мечущемуся в бреду Дэвиду. Он склонился, приблизив к лицу больного ухо, чтобы уловить слабый, но непрекращающийся поток слов.
— Не думаю, что он жаждет открыть нам какие-то важные тайны, — язвительно произнес баронет. — И в любом случае, вы стали его исповедником?
Священник невозмутимо поднял глаза на Таллентайра, не прекращая слушать.
— Имя, — пробормотал он, — он кого-то зовет… Он говорит: «Корделия»… а, ведь это ваша дочь. Не так ли? — Казалось, что он чем-то обескуражен.
— А, может, он читает отрывок из «Короля Лира»? — саркастически предположил баронет. Священник, казалось, некоторое время серьезно обдумывал эту гипотезу, как будто не распознал иронию. Но затем он покачал головой и сказал:
— Но бедный мальчик в смертельной муке. Как если бы…
— Это бред… — грубо оборвал его сэр Эдвард. — И не более того.
Священник выпрямился.
— Конечно… — согласился он. — Что же еще?
И в том, как он это сказал, что-то очень не понравилось Таллентайру. Слова были обычными, но, был в них заложен и какой-то иной смысл, понятный только Мэллорну. Священник словно пребывал в неуверенности, как будто, разрывался между желанием узнать что-то и боязнью поверить в это. Его темные глаза блуждали по стенам палатки, ни на чем не задерживаясь надолго, как будто частица страха Лидиарда передалась и ему. «Предрассудки», — подумал Таллентайр.
Для сэра Эдварда Таллентайра предрассудки были величайшим врагом современного человека, источником чудовищных идолов, которых надлежало низвергнуть, чтобы обезопасить Эру Разума. Он считал традиционно верующих людей более терпимыми, чем приверженцев модных культов, с недавних пор так расплодившихся в лондонском свете. И пока они плыли между водопадами, Мэллорн казался ему вполне разумным человеком. Но путешествие вглубь пустыни как будто пробудило в иезуите какие-то древние темные инстинкты, и теперь он походил на того, кому в каждой тени мерещатся затаившиеся призраки.
— Дэвид еще молод, — сурово сказал Таллентайр, — и крепче, чем кажется. Не думаю, что он умрет. Если он хорошо выспится, то к утру достаточно поправиться, чтобы ехать назад.
— Я хотел бы остаться с ним, — произнес священник. — Я слышу, как он читает в бреду «Отче наш». Он взывает к Всемогущему Господу о помощи. И, возможно, я могу ему пригодиться.
Баронет стиснул зубы, и его губы плотно сжались. Он когда-то и сам был католиком, и, хотя ныне считал себя атеистом, не питал особой вражды к церкви. Но он и слушать не желал, что этот лежащий в бреду юноша, может предпочесть общество исповедника обществу друга. А тем более думать о миропомазании.
— Я бы предпочел, чтобы вы ушли к себе в палатку, святой отец, — сухо заметил Таллентайр. — Можете быть уверены, я позову вас, если в этом будет нужда.
Мэллорн, однако, не торопился исполнить просьбу, хотя прозвучала она, фактически, как приказ. Он произнес:
— Умоляю вас, подумайте, сэр Эдвард… — и, не закончив фразы, замолчал. Таллентайр очень хотел узнать, что же не поведал ему этот человек. О том, что знает причину страданий Дэвида? О том, как ему помочь? Так почему не сказал?
— Зачем вы привезли нас сюда? — Резко спросил баронет.
Темноволосый священник, был явно доволен, что требование, удалиться, отложено. Он поглядел на Таллентайра в упор, его глаза блестели, в свете лампы. Он ответил, и голос прозвучал ровно, но баронета снова охватило тягостное чувство, что здесь кроется какой-то обман.
— Вы знаете, почему, сэр Эдвард, — сказал священник. — Я слышал о здешних гробницах и искал спутников, которые помогли бы мне их обследовать. Я не завел вас куда-то обманом, я не обещал вам огромные пирамиды и статуи Сфинксов, а лишь разрушенные мастаба [6] и древние погребальные камеры, как раз то, что мы и нашли. Я думал, вы как просвещенный человек поймете истинную ценность того, что мы увидели. Это то, что осталось от додинастической эпохи, то, что старше самих великих пирамид. Если Лепсиус прав в своей интерпретации хронологии египетских царей, артефакты этой долины созданы за четыре тысячи лет до Рождества Христова. Не думаю, что здесь есть золото или драгоценности, но эти камни относятся к древнейшим в мире творениям человеческих рук. Вот почему я хотел попасть сюда и предложил вам присоединиться ко мне.
«Тут нечто большее», — подумал Таллентайр. — «Если это правда, то далеко не вся». Но он был англичанин и джентльмен, как и Мэллорн, поэтому не мог позволить себе открыто предположить, что священник лжец.
— Вы знали, что проводники, не пойдут сюда, — сказал он вместо этого. — Вы знали, что они побоятся. Верно?
Отец Мэллорн пожал плечами.
— Мне известны местные предрассудки, — ответил он. — Те, кого мы наняли — простые люди, и предпочитают знакомые дороги. Возможно, это место имело когда-то дурную славу, но если и так, оно ее снискало в глубокой древности.
— Трудно поверить в это, — сказал Таллентайр скептически. — Устная традиция не сохраняет преданий в течение столетий. О чем бы ни говорили народные сказки и легенды о проклятиях, передающиеся от поколения к поколению. Если проводники испугались, то могу предположить, что им внушило страх нечто, случившееся на памяти ныне живущих. — Здесь он помедлил и увидел, как взгляд собеседника на миг переметнулся на Лидиарда, голос которого зазвучал чуть громче. Мэллорн по-прежнему внимательно вслушивался в лепет больного, и Таллентайра осенило:
— И вы сами боитесь, не так ли? В болезни мальчика есть что-то, что тревожит вас? Скажете, что именно?
Мэллорн посмотрел на Таллентайра. Он был спокоен и невозмутим, похоже, его не слишком ошеломили слова баронета.
— Я немного обеспокоен, сэр Эдвард, — признался он. — Я не знал, что мы здесь найдем. Здесь бывали до нас, и не очень давно. И они пришли, надеясь найти что-то, представляющее для них большой интерес. Как и меня, их занимает истинная история мира. Верно, я не решился идти сюда один, и заручился вашей поддержкой, чтобы чувствовать себя в безопасности. И мне жаль, что вы не убедили проводников остаться с нами, и крайне жаль этого мальчика. Но не стоит винить меня ни в том, ни в другом. Возможно, большая опасность бродит среди этих гробниц, но я не могу вам сказать, в чем она состоит. Вы просто рассмеетесь в ответ на мои слова.
«Предрассудки», — снова подумал Таллентайр, — «он упрекает меня за то, что мне их недостает. Он боится духов и проклятий, но прямо этого не скажет, так как знает, что я в это не верю». Поведение священника безмерно раздражало сэра Эдварда, не любившего, как намеки на таинственные неясные опасности, так и утверждения о том, что есть, дескать, многое на земле и в небесах, чем никогда не интересовалась материалистическая философия. Но баронет понимал, что какие бы тайны ни хранил Мэллорн, их у него не выведать, по крайней мере, сегодня. В любом случае, решающее значение сейчас имела его готовность прийти на помощь, а выяснение отношений отложить на будущее.
— Простите, — сказал Таллентайр. — Болезнь Дэвида выбила меня из колеи, и, полагаю, я переусердствовал, ища того, кто разделил бы со мной вину. Теперь ступайте, я позову вас, если понадобится. Но всем моим сердцем надеюсь, что этого делать не придется.
Мэллорн тем не менее колебался, и Таллентайр понял, что он ищет способ продолжить разговор. Наконец, священник произнес:
— Я читал вашу статью, ту, где вы говорите, что не согласились бы жить в таком мире, как мой. Тревожном и чудесном, необъяснимом разумом. И об этом я давно хотел вам кое-что сказать.
Таллентайр не выразил охоты продолжать беседу, лишь злобно посмотрел на священника. Тем не менее, иезуит продолжал:
— Выдвинем гипотезу, что мир таков, каковым я его воображаю, а не таков, каковым его воображаете вы… — спокойно говорил он, — Предположим, что акт творения возможен и этот мир подвергается опасности нового вмешательства. В любой миг он может обратиться в нечто иное, неизвестное… Что тогда, сэр Эдвард?
Это было приглашение к долгим дебатам, но Таллентайр не позволил себя втянуть в дискуссию.
— Если мир действительно станет таким, и нам придется в нем жить, мы научимся понимать его, настолько насколько способны, — ровно сказал он, — Но я не хочу вести философские беседы, когда мой друг так страдает, и предпочел бы, чтобы вы ушли.
Мэллорн учтиво кивнул, признавая поражение, и удалился.
Лидиард затих и прекратил ворочаться, но пот по-прежнему катил с него градом. Таллентайр поднес к губам юноши флягу с водой и заставил его отпить.
Несколько минут казалось, что питье помогло и он успокоился, но вот губы вновь зашевелились, а голова начала метаться из стороны в сторону.
Повинуясь внезапному порыву, баронет наклонился ниже, как недавно Мэллорн, и попытался понять, о чем говорит Дэвид. Он разобрал несколько слов: дороги и кошки… цепи на шее… тени. Затем совершенно отчетливо:Мне не выдержать ее взгляда! И вновь имя Корделии, а далее латынь, последние слова молитвы «Отче Наш»: «но избавь нас от лукавого». Больше разобрать было невозможно. Таллентайр даже был уверен, произносит ли больной слова. Не нашел он смысла и в том, что услышал, не было никакой логической связи между их нынешним положением и кошкой с цепью на шее. Возможно, подумал он, это фразы просто наобум, и последовательность их случайна.
И все же юноша снова и снова произносил имя Корделии, как если бы заклинал вернуть его обратно в зимнюю Англию из этой страны могил, змей и демонов.
Снова откинулся полог палатки. На этот раз появился другой Уильям де Лэнси. Он был лишь на три или четыре года старше Дэвида Лидиарда, но выглядел куда более солидно. Таллентайр весьма поверхностно знал его семью, но понимал, его значительно лучше, чем респектабельного и невозмутимого, но таинственного иезуита.
— Лошади в тревоге, — хмуро сообщил де Лэнси, — мне бы их чутье, чтобы понять, что тут происходит. — С этими словами он коснулся пальцами кобуры у пояса. Охотничье ружье самого Таллентайра было довольно дорогим, чтобы держать на виду, и взгляд баронета непроизвольно скользнул к месту под койкой, где оно хранилось.
— Возможно, поблизости бродит какой-нибудь хищник, — предположил он. — Сомневаюсь, что на этих холмах водятся львы, но вполне могут бегать дикие собаки.
— Возможно, — без воодушевления согласился де Лэнси. — Но мне почудилось, будто я вижу на фоне неба человеческие силуэты, они исчезли во тьме, как только я стал приближаться. Но такова уж эта красная земля, негостеприимная ко всем, кроме бедуинов. Я предпочел бы диких зверей… Но разве вы этого сами не чувствуете, дружище? Здесь что-то есть, и я не могу больше упрекать в малодушии этих мужланов, оставивших нас наедине с нашими выдумками.
«Опять предрассудки», — устало подумал Таллентайр. У Де Лэнси была светлая голова и прекрасное образованием, но, когда доходило до модного оккультизма, сказывалась его принадлежность к школе нет-дыма-без-огня . Он верил в возможность чудес, и с чрезмерным интересом относился к рассказам людей, служивших в Индии и более далеких восточных колониях, склонных поболтать о всяких заморских чудесах на долгих вечерних посиделках в клубе.
Таллентайр покачал головой.
— Мы излишне цивилизованы, де Лэнси, и совершенно теряемся вдали от людных мест. Уединение пробуждает в нас неопределенные и неясные тревоги, от которых следовало бы избавиться, покидая детскую. Болезнь бедняги Дэвида так сильно действует на всех нас, потому, что напоминает, что даже маленькие скорпионы и безобидные с виду змейки могут довести нас до отчаянного состояния, даже до смерти. Если что-то скрывается во тьме, это может быть только зверь. Или разбойники-арабы.
Де Лэнси подошел ближе к Лидиарду и склонился, как склонялись до того Мэллорн и Таллентайр, пытаясь в свой черед разобрать смысл слов юноши.
«Что здесь происходит?» — подумал Таллентайр, — «Что заставляет всех нас ломать голову, и искать смысл в бессвязном бормотании тяжелобольного?»
Однако де Лэнси быстро выпрямился, не услыхав ничего значительного и будучи слишком благовоспитан, чтобы обращать внимание на частое упоминание женского имени.
— Никогда прежде не видел человека в подобном состоянии, — мрачно заявил он. — Понятия не имею, что за змея его укусила, хотя считал, что достаточно хорошо знаю местных ядовитых гадов и всю их родню.
— Я убил ее, — сообщил ему Таллентайр, — она у меня в банке, и я заберу ее домой, чтобы показать умникам в Оксфорде. Возможно, это какая-то новая разновидность, и они назовут ее в честь нашего Дэвида, чтобы как-то вознаградить его за невзгоды.
— Возможно, — кивнул де Лэнси, но поддержал шутку, и баронет понял, что тревога собеседника не ослабла после обмена успокаивающими заявлениями. Что бы ни побеспокоило лошадей, оно сильно обеспокоило и де Лэнси.
— Я потерял интерес к исследованиям, — устало признался Таллентайр. — Думаю, иезуит заставил бы нас завтра все утро выкапывать обломки и укреплять веревки. Кто-то из нас должен был спуститься в расчищенную яму и посмотреть, что осталось в камерах. Но у нас не хватит сил сдвинуть саркофаг, даже если удастся найти хоть один, и я не особенно рвусь ковыряться в пыли, ища скарабеев и амулеты. Их можно купить на любом базаре. То, что осталось после грабителей времен династий, разумеется, уже захвачено новыми антикварами, здесь хоть отбавляй свидетельств, что кто-то расчищал эти могилы и копался в них в течение последних лет. Как только Дэвид достаточно окрепнет, чтобы путешествовать, надо возвращаться.
Де Лэнси слабо улыбнулся.
— Мы немного сглупили, сэр Эдвард, — сказал он.
— Вероятно, — согласился Таллентайр. — Мы позволили романтике египтологии заразить нас. И поверили, будто этот загадочный священник может привести нас туда, где мы выудим из песка волшебные сокровища. Вообще-то нам следовало лучше соображать. — Но тут он поколебался и, когда заговорил вновь, голос его переменился. — И все же, священник рассчитывал здесь что-то найти. Хотел бы я знать, что.
— Вы его спрашивали? — Спросил де Лэнси.
— Он говорит, и сам не знает.
— Вы ему верите?
Таллентайр пожал плечами.
— Он клянется, что был с нами честен, и, когда он что-то говорит, в нем чувствуется известная убежденность. В конце концов, он духовное лицо.
— Он чего-то боится, — негромко заметил де Лэнси. — И я тоже. Господи помоги, мне! Сэр Эдвард, я тоже боюсь. — Его рука опять коснулась кобуры.
— Дэвид тоже в страхе, — задумчиво пробормотал баронет. — Даже в безумии он боится. И, несмотря на всю мою страстную решимость противостоять предрассудкам и видеть мир таким, каков он есть, не могу удержаться от ощущения, что здесь подвергаются какого-то рода испытанию мои убеждения и моя решимость.
Двое мужчин поглядели друг на друга, и каждый хотел рассмеяться и отбросить страх, но ни один не был на это способен. Единственными звуками, которые нарушали тишину ночи, были отдаленное ржание лошадей и голос Лидиарда, твердившего о кошке и Корделии, о тенях и страхе Божием. Была ли в этом хоть какая-то тень смысла?..
3
Была уже почти полночь, но де Лэнси все еще сидел под звездами у потухшего костра, на котором готовили кофе. Костерок вышел убогий, в пустыне не просто найти хворост, а скудные запасы топлива, привезенные с собой уже почти иссякли.
Де Лэнси докуривал последнюю в этот день трубку, полностью предаваясь этому занятию. Он не думал о себе, как о дозорном, поскольку никто не принимал решения устроить ночные вахты, но не мог отделаться от ощущения угрозы. Таллентайр, несомненно, назвал бы его страхи предрассудками, он провел с этим человеком достаточно много вечеров, лениво попивая и беседуя, чтобы не сомневаться в его взглядах. Но де Лэнси верил в недобрые предчувствия и не мог просто так от них отмахнуться. Никогда прежде не встречая призрака, он, тем не менее, доверял людям, рассказывавшим о них, считал, что такое столкновение не может пройти без последствий для любого человека. В безмолвной тьме, окутывающей гробницы, вполне могли разгуливать призраки, в этом он не сомневался. В Египте, казалось ему, человек был намного ближе к миру сверхъестественного, чем в любых других краях. В этих песках древние мумии, укрытые саванами и залитые битумом, не покоились, а начали путешествие, которое больше самой жизни, путешествие в вечность. Де Лэнси искренне верил, в загробную жизнь, и считал, что смерть — это только прелюдия к такому путешествию, а не горестный и бесповоротный конец, как полагали люди, вроде сэра Эдварда. В его глазах человек был слишком удивительным и необыкновенным созданием, чтобы кончить простым разложением и гниением, и заслуживал лучшего жребия где-то за пределами пространства и времени. И все же, несмотря на это убеждение, он не мог поверить в идею Бога Отца и Искупителя. Он никак понять и никогда бы не признался в этом ни одной живой душе, почему для него легче верить в загадочную мощь языческих божеств, чем в силу христианской молитвы. Было, считал де Лэнси, несомненной трагедией, что эти гробницы снова и снова претерпевали грубое вторжение, сперва воров, которые явились, чтобы завладеть имуществом мертвых, а затем других, пришедших похитить самих мертвецов с целью обогащения или изучения — не имело значения. Он не видел большой разницы между теми, кто потакал прихотям самозваных магов, помещавших в склянки частички мумий, для продажи невежественным простакам в сомнительных аптеках, и теми добрыми христианами, которые служа фетишу науки, тревожили мертвецов в их саркофагах, чтобы выставлять их в музеях мира на потребу публике. Все они воры… и всем им нет дела до прав и подлинного блага странствующих мертвых. Де Лэнси не осуждал мертвецов за то, что они возвращаются на землю, как призраки. Он был уверен, что они обращались к живым, вразумляя не тревожить прах тех, кто ушел в иные миры.
«У призраков есть такое право», — думал он, делая попытку изгнать тягостное чувство. — «И те, кто в них не верит, заслуживают ужас, который испытывают при подобных встречах».
Никто из его спутников еще не спал. Обе палатки были освещены изнутри, и де Ланси видел тени, двигавшиеся внутри них. Таллентайр, намеревался, если потребуется, бодрствовать у постели Лидиарда всю ночь. Отец Мэллорн поддерживал бодрость духа молитвами.
Для де Лэнси молитва всегда была принуждением. Он тайно восставал против нее, будучи еще ребенком, и лишь, соблюдая приличия, делал вид, что молится, хотя, всегда предполагал, что молитвы многих других искренни, идут от сердца, и могут быть услышаны и действенны. Он даже завидовал Мэллорну с его неколебимой верой в Господа из Писания и сэру Эдварду с его такой же непоколебимой верой в то, что этот Господь не существует. Ему казалось, что любая, даже самая крайняя из позиций, более надежна и достойна уважения, чем метания между Богом и нелепыми предчувствиями.
Он обнаружил, что его рука опять тянется к кобуре, как будто движимая своей собственной волей. Де Лэнси уже не раз и не два отдергивал ее, но теперь настроение изменилось, и побудило его к иному образу действий. Пистолет был полностью заряжен, но поставлен на предохранитель. Он достал его и начал перекидывать из руки в руку.
Наконец, держа пистолет в одной руке, другой он постучал трубкой о ближайший камень, вытряхивая пепел, засунул ее в карман, и встал.
Завершив ритуал, он не нашел никакой причины оставаться снаружи, может быть только разбойники-бедуины нагрянут в лагерь под покровом ночи, в надежде разжиться тем, что попадется ценного и полезного. Но Египет не такая уж воровская страна, как принято было считать. В действительности, бедуины, вероятно, избегали это место, так же, как те, бедняки, отказавшиеся от хорошего жалованья, только бы не углубляться в глубь холмов. Видимо, для подобного выбора имелась некая необыкновенная причина.
Света, пробивающегося из палаток, лунного и звездного сияния вполне хватало, чтобы различать очертания двух мастаба, развалины, раскопы и природные расщелины и трещины, которые могли бы служить местом захоронения древнейших предков современных египтян.
Еще день назад четверым путешественникам не терпелось заглянуть в те немногие из древних сооружений, которые не полностью рухнули и не оказались забиты песком. Даже здесь среди иззубренных скал, высоко над паводковой равниной, время не пощадило гробницы, и за одно то, что здесь вообще можно было что-то увидеть, следовало благодарить хорошо потрудившихся недавних исследователей. Обычно такие места, когда их раскапывали, оказывались подозрительно пусты. Новые исследователи не находили никаких признаков древних статуй, украшений или амулетов, а колодцы, которые вели в глубокие камеры, где когда-то стояли саркофаги, большей частью оказывались полны мусора.
Оглядывая в неясном свете звезд неясные очертания холмов и строений, де Лэнси не мог избавиться от ощущения, что есть в этом месте еще нечто, что тайное и загадочное, то, что нельзя объяснить словами. Тысячи лет назад древние приносили сюда своих мертвых и пользовались естественными расщелинами и трещинами в скалах до того, как начали строить первые примитивные гробницы из кирпича и камня, и кое-какие из их захоронений может быть еще не тронуты. Возможно, любители антиквариата антиквары, побывавшие здесь, задержались недолго, лишь беглого исследовав мастаба. Скорее всего, из-за того, что было неизмеримо меньше славы и романтики в раскопках додинастических останков, чем в исследовании Долины Царей. Но это не доказывало, что здесь нечего открывать. Возможно, думал де Лэнси, в одной из этих примитивных гробниц, скрыты останки прошлого, более отдаленного, чем описано в папирусных свитках фараонов. Не так уж и трудно поверить в это нынешней ночью, когда долина так живописно залита лунным светом, создавая причудливые тени.
Внезапно он вздрогнул. Тени двигались. Он попытался успокоиться, трезво и рационально рассуждая о том, что луна и звезды непрерывно движутся по небу, а, следовательно, движутся и тени. Но как же могут двигаться тени в глубине гробниц? Эта мысль разорвалась в его сознании, голова закружилась, и он ужасом подумал, что пистолет в его руке совершенно бесполезен. Какой прок в пулях при встрече с армией призраков?
Он снова и снова повторял, что не мог ничего заметить, что тени не могут двигаться, и что ему, конечно, что-то мерещится. Но это была ложь, кто-то или что-то перемещалось в глубине раскопов, и он видел это.
Де Лэнси хотел, было, воззвать к Богу, моля о помощи и защите, но понял, что неискренняя молитва теперь ему не поможет. Не мог он позвать Таллентайра или иезуита, ведь перед ним была только толпа бесплотных призраков, а он не считал себя трусом. Ему хватало храбрости признаться в своем страхе в палатке, когда пришлось к слову, но сейчас он не мог решиться, позволить сэру Эдварду Таллентайру увидеть свой неприкрытый страх перед лицом неясных теней, крадущихся в ночи.
Но они неотвратимо приближались. Он был в опасности.
Он бросился к палатке, которую делил со священником, но уже знал, что не успеет достичь ее. Воздух вокруг него вдруг стал осязаемым, как будто сгустился и затвердел, сковывая де Лэнси и препятствуя движению. Уильям вновь попробовал уверить себя, что все это ему мерещится, но сопротивление, когда он пытался шагать… пытался бежать…
Он больше не мог шагнуть и шагу, и остановился, какая-то сила удерживала его на месте. Вдруг его несколько раз швырнуло из стороны в сторону, неожиданно грубо и небрежно, и поволокло, спотыкающегося, к склону холма, к гробницам. Там столпились в ожидании другие призраки, похожие в сумраке на огромных черных жуков-скарабеев.
«Я не полезу живой в могилу!» — Метались его мысли. — «Я не позволю, забрать мою душу, прежде положенного срока. Я не готов еще испытать опасности посмертного странствия! Мое время еще не пришло! Я не раб фараонов, и принадлежу к иному племени. Вы меня не получите!». Но он с отчаяньем понял, что для царства этих темных сверхъестественных сил держава королевы Виктории — лишь зыбкий мираж. Мощь и грозное величие, приписываемые ей в цивилизованном мире, здесь никого не устрашат. Для этих теней существует иной мир и иные законы.
Он сделал еще одну отчаянную попытку добраться до палатки. Но его усилия были похожи на усилия спящего, бегущего во сне, и натыкающегося на невидимую преграду. Неведомая сила подняла его над занесенными песком скалами и потащила к одной из мастаба, в темную иззубренную щель, где когда-то давно сгинувшие грабители прорубили для себя проход в кирпичной кладке.
Постигнув вдруг их истинную цель, он понял, в каком направлении требуется прилагать усилия, если он желает противиться теням. Это понимание, пусть запоздалое, дало ему силу для борьбы с тем, к сему его хотели принудить. Он ощутил, что его сапоги вновь соприкоснулись с твердым камнем, что он твердо стоит на земле. И стоит на месте, неподвижно, больше не беспомощный. Движение теней казалось стало более неистовым и менее согласованным, они как будто предались безумной пляске, точно беспомощные насекомые, которые носятся вокруг оплывающей свечи. Может быть они — всего-навсего рабы некоей бурлящей энергии, а их видимый облик и враждебность человеку — лишь кратковременная иллюзия?
Стоя прямо и стараясь не двигаться перед лицом неведомой силы, которая пыталась затащить его в гробницу, де Лэнси почувствовал, что нечто обследует его, ощупывает каждый изгиб его тела, каждое углубление на лице, каждую деталь одежды. Он попытался не дышать, чтобы не вдохнуть, не впустить это любознательное неведомое внутрь себя, где оно охватит его сердце и забьется вместе с ним, и с кровью разнесется по венам.
«Так это место суда?» — Подумал он. — «Я приведен к Престолу Божию, где свиток моей души будет развернут, чтобы явить запись моих грехов?» В воздухе раздался звук: довольное мурлыканье, такое, какое могла бы испустить избалованная кошка, упивающаяся привычной лаской. «Если бы мне только удалось выстрелить», — подумал он, — «Кто знает, не исчезли бы все эти призраки в один миг, не унеслись бы в заслуженное забвение, испугавшись огня, созданного человеком?» Мысль показалась настолько здравой и взвешенной, сто он не сразу смог в это поверить. Но разум не полностью покинул его, поскольку к страху с самого начала примешивалось известное любопытство. Где в воздухе мордочка этого похожего на кошку создания? Где его коготки? Чем еще оно может заявить о себе? Мурлыканье было нежным и прельстительным, нов то же время злобным и опасным. Уильям почувствовал, что безнадежно затерялся в лабиринте парадоксов.
Где теперь тени? Мгновение за ним никто не наблюдал, не исследовал… Свет луны и звезд словно пропал, у де Лэнси исчезло ощущение близости людей, палаток или лошадей, как будто его вырвали из обычного хода времени и забросили в мир грез?
Внезапно он сделал неосторожный глубокий вдох и понял, что теперь нечто держало его не только снаружи, но и внутри. Он мало-помалу утрачивал связь не просто с физическим миром, к которому принадлежал, но и со своим страхом… А, возможно, и со своей душой. Де Лэнси почувствовал себя подобно кошке, способным скользить, как тень, свободным от бремени мысли и слова, внутренне спокойным, одержимым тайной. Внутри его тела положено быть теплоте, испускаемой страстным огнем самой жизни, но теперь не было ничего: пустота, ничто, болезненное несуществование. Он ощутил, что идет… скользит… движется, точно тень среди теней, создание чистой воли… животное…
А затем упал. И удар от падения пробудил в нем некий первобытный страх, таившийся так близко к самой его сути, что его не могло бы оттеснить никакое ласковое присутствие того, кто его поймал и удерживал. Этот страх разорвался в нем великим и ужасным криком, который, расширившись, заполнил, казалось, пространство и время. Его палец непроизвольно нажал на курок пистолета, но выстрел оказался напрасным, как он и опасался. Грохот выстрела затерялся в этом жутком крике, который, после того, как долетел до края вечности, завершился в нескончаемом молчании.
«Это», — сказал он себе, вполне осознавая как парадоксально уже то, что он способен это сказать, — «может быть только безмолвие смерти».
4
Услышав вопль и выстрел, Таллентайр немедленно схватил одно из своих ружей, и, задержавшись лишь несколько минут, чтобы вынуть чехла и зарядить попавшуюся под руку двустволку, вылетел из палатки.
Ночь была достаточно светлая, но его глаза привыкли к освещенной лампой палатке, и на миг ему почудилось, будто он нырнул в кромешную тьму. И хотя он приблизительно определил, с какой стороны донесся крик, он не смог немедленно найти ни мишени для своего ружья, ни каких-либо признаков де Лэнси. Внимательно всматриваясь в завесу тьмы, он уловил мелькание тени, спешащей прочь от него вверх по склону, и поднял двустволку, и тщательно прицелился, прежде чем понял, что это отец Мэллорн. Темная голова стала внезапно бледнее: это священник обернулся, чтобы взглянуть на него.
— Быстрее! — Крикнул Мэллорн. — Он исчез в гробнице!
Баронет рванулся вперед. Священник ждал, пока тот не оказался рядом. Никаких новых звуков за криком страдания не последовало, и теперь кругом было тихо и спокойно, как в могиле. Когда Таллентайр подбежал и остановился рядом с отцом Мэллорном, он не слышал ничего, кроме собственного судорожного дыхания. Таллентайр осмотрел склон, усеянный валунами и останками разрушенных строений, испещренный расщелинами и глубокими тенями. Он не знал, куда бежать.
— В которой? — Спросил он у священника, но Мэллорн не был уверен.
— Я видел, как он входит в щель. — Сказал иезуит. — Я принял это за проход, прорубленный в одной из мастаба, но я не могу теперь наверняка сказать, в какой именно. Не иначе, как он провалился в один из пустых колодцев.
Это показалось Таллентайру невероятным, такой исступленный вопль ужаса должен быть вызван чем-то иным. Хотя они не потрудились определить глубину нескольких ям, которые вырыли для них прежние исследователи, Таллентайр знал, что она не слишком велика, самое большее, тридцать-сорок футов. Такое падение вполне могло стоить человеку жизни, но это казалось маловероятно. Он не мог поверить, что де Лэнси, даже если и оступился, был не способен ухватиться за край колодца или замедлить падение, цепляясь за стены. И с чего ему вздумалось палить из пистолета?
— Подумайте, приятель! — В нетерпении воскликнул Таллентайр. — Если вы его видели, то не могли не заметить, куда его понесло! — Но, уже произнося эти слова, он знал, что не все так просто. Весь этот скалистый склон представлял собой смешение теней, которые неуклюже смещались, чуть только наблюдатель сдвинется. И не так уж трудно было для возбужденного священника, взбегающего по склону, упустить из виду то место, куда исчез де Лэнси.
Позади их лошади вновь беспокойно задвигались и заржали, их копыта негромко били о камни. Таллентайр не стал оглядываться на них, вместо этого он двинулся вперед, пытаясь увидеть, куда шел и куда пропал де Лэнси, ломая голову, с чего это вообще он стал туда взбираться.
— Оглянитесь! — Закричал священник. Но Таллентайр не успел воспользоваться предупреждением. Нечто огромное и мощное метнулось из тени, врезалось в него, опрокинуло, и он покатился. Раздался выстрел, двустволка, никого не задев, разрядилась в воздух, но баронет удержал ее, несмотря на падение, удар изрядно тряхнувший его. Он задел плечом и бедром острый край скалы, и он перевернулся на спину. Неведомая тварь гибким движением склонилась над ним. Она была совсем темная, и он не мог понять, какой же она формы. Он ощутил на своем лице легкую теплоту дыхания, а затем затхлый звериный запах, который ничего ему не напоминал. Мэллорн ахнул, словно, подавляя крик.
Таллентайр поднял голову, но не смог встать на ноги. Тварь схватила священника, и под ее весом он вынужден был отступить ниже по склону, ее передние лапы вцепились в его плечи. Отец Мэллорн не был стар, он был на пять лет моложе баронета, но у него не хватало сил противиться такому нападению — разъяренное создание было куда крупнее его. У него не имелось при себе оружия и даже распятия, чтобы остановить темного врага, пока взывает о помощи к Господу. Он пытался что-то сказать, но единственными звуками, которые ему удавалось издать, были не английская речь или латынь, а лишь бессмысленные возгласы ужаса.
Таллентайр услышал, что священник падает, как несколько секунд назад упал и он сам, сбитый с ног черным зверем, набросившимся на них из недр горы. Баронет с трудом переместился в сидячее положение и попытался прицелиться в зверя из двустволки. У него оставался один выстрел, и он не сомневался, что этого хватит, если только зверь отодвинется от своей жертвы и позволит баронету увидеть его глаза. Но тварь не собиралась помогать сэру Эдварду. Наоборот, она вступила в борьбу с несчастным священником, сцепившись с ним в единое целое. Баронет все еще не мог понять, что это за животное. Размером с лошадь, но очертания совершенно иные. Голова и ноги необычайно крупные, а на спине, пожалуй, не верблюжий горб, но нечто, напоминающее пару небольших сложенных крыльев.
Таллентайр, превозмогая тупую боль в правой руке и крестце, наконец, встал на ноги. Он знал, что все кости целы, и он сможет выстрелить твердой рукой, если только будет возможность. Без колебаний он двинулся к месту, где барахтался Мэллорн, намереваясь своим ружьем, точно шестом, отделить друга от необычного врага. Но, когда он подошел ближе, зверь встал на задние лапы над своей жертвой, повернувшись к баронету лицом, чего не смогла бы ни одна четвероногая тварь. Подобия крыльев ударили по воздуху, точно и впрямь были крыльями, хотя они никогда не подняли бы такое мощное тело.
Тварь добрых десяти футов ростом, стояла как человек, тяжело опираясь на две ноги. Луна висела теперь за плечом баронета, и ее бледный свет падал прямо на морду твари, озаряя рыжеватый мех на ее брюхе и огромные когтистые лапы, размахнувшиеся для удара.
Таллентайр не мог поверить своим глазам. Это было самое удивительное создание, какое он когда-либо видел. Мех зверя был гладок, а не космат и более походил на кошачий, чем на медвежий, он покрывал его от шеи до хвоста, длинного, бьющего о землю. Но лицо, на которое смотрел англичанин снизу вверх вообще не походило на кошачью морду, наоборот, оно оказалось почти человеческим: полным гнева, искаженным, демоническим, но с чертами прекрасной женщины. И все же, несмотря на эти человеческие черты, Таллентайр не мог заставить себя поверить, что разум сколько-нибудь присутствует в злобном жутком взгляде. Как раз голова, а не туловище казалась ему не на месте в этом химерическом смешении. И чудовище, видимо, знало, какого рода у него голова и челюсти, оно разевало пасть с глупой нечеловеческой надменностью. Похоже, тварь надеялась разом откусить голову человека и ее заглотать в один присест.
Было мгновение, когда баронет имел возможность выстрелить, но он совершенно неправильно держал ружье, и лишь изо всей силы ткнул зверя прикладом в брюхо. Но такой толчок только отвлек на мгновение внимание твари, не причинив ей сколько-нибудь ощутимого вреда. Когда она обернулась, и полыхнули желтые злые глаза, попытка нападения показалось баронету совершенно беспомощной и глупой. Но было в этом взгляде не только звериное бешенство и ярость, но и недоумение и смятение.
Секунду-другую Таллентайр размышлял, действительно ли эта тварь собиралась напасть, но тут же решил, что на раздумья нет времени, да и на риск тоже. Он вновь напал, и когда большая когтистая лапа ударила его сбоку, оказался к этому готов. Увы, сила толчка оказалась заметно большей, чем та, с которой он мог справиться. И несмотря на готовность сгруппироваться, он распростерся на земле, и его несчастное бедро снова наткнулось на острый камень. Впрочем, Таллентайр опять не выпустил ружье. Он приник к нему, как к своей любимой, боясь, что если уронит, то непременно пропадет, так как и представить себе не мог, что чудище выкажет к нему милосердие после того, как он его раздразнил. Баронет попытался отползти еще дальше, чтобы выиграть немного времени и прицелиться, но двигаться оказалось вдруг невероятно трудно, как будто тень, в которую он попал, обрела свою собственную жизнь и держала его, обволакивая, волшебным плащом тьмы.
Он ударился головой о камень, и все поплыло перед глазами. Луна, которая теперь красовалась перед ним, точно большой серебряный шиллинг, внезапно ушла во тьму, а звериный запах, который и прежде досаждал ему, стал таким крепким, что ему сделалось муторно.
Огромная тяжесть навалилась на него, но он не почувствовал ни когтей, ни ужасных острых зубов и, к немалому своему изумлению, не мог понять что давит на него, ни что случится дальше. Смерть, казалось, не уточняла, как ей к нему явиться, просто была тьма и беспомощность.
Но вот, давление прекратилось, как будто тварь второй раз проходила над его лежащим телом. И все-таки он крепко держал в руках двустволку. Он слышал голос отца Мэллорна, который снова обрел способность к членораздельной речи, и услышал четко произнесенное слово Satanas, из чего следовало, что священник счел нападавшего подлинным демоном.

Стэблфорд Брайан М. - Дэвид Лидиард - 1. Лондонские оборотни => читать книгу далее


Надеемся, что книга Дэвид Лидиард - 1. Лондонские оборотни автора Стэблфорд Брайан М. вам понравится!
Если это произойдет, то можете порекомендовать книгу Дэвид Лидиард - 1. Лондонские оборотни своим друзьям, проставив ссылку на страницу с произведением Стэблфорд Брайан М. - Дэвид Лидиард - 1. Лондонские оборотни.
Ключевые слова страницы: Дэвид Лидиард - 1. Лондонские оборотни; Стэблфорд Брайан М., скачать, читать, книга и бесплатно