Левое меню

Правое меню

 Тюрин Александр Владимирович - Вооруженное Восстание Животных 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Фрэнсис Дик

Игра по правилам


 

На этой странице сайта выложена бесплатная книга Игра по правилам автора, которого зовут Фрэнсис Дик. На сайте strmas.ru вы можете или скачать бесплатно книгу Игра по правилам в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB, или же читать онлайн электронную книгу Фрэнсис Дик - Игра по правилам, причем без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Игра по правилам равен 266.95 KB

Фрэнсис Дик - Игра по правилам - скачать бесплатно электронную книгу




Оригинал: Dick Francis, “Straight”
Аннотация
Профессиональный жокей Дерек Фрэнклин после гибели своего брата наследует его фирму оптовой торговли драгоценными камнями, а также двух скаковых лошадей. Пытаясь разыскать партию алмазов, купленных братом незадолго до смерти, и напав на след махинаций ипподромных дельцов, Дерек оказывается на пути беспощадных преступников. Его жизнь висит на волоске...
Дик Френсис
Игра по правилам
Глава 1
Я пошел по стопам своего брата. Мне перешли в наследство его стол со всеми делами и безделушками, его враги, его лошади и его любовницы. Я унаследовал жизнь своего брата, и это чуть не стоило мне моей собственной.
Мне тогда было тридцать четыре, и, потерпев неудачу в схватке с последним препятствием на скачках в Челтнеме, я был вынужден передвигаться на костылях. Если вам незнакома боль раскалывающейся лодыжки, вам лучше и не знать, что это такое. И, как это всегда бывает, я пострадал вовсе не из-за того, что грохнулся на большой скорости, а из-за того, что принял на себя полтонны веса следовавшей за мной лошади с наездником. Ее переднее копыто приземлилось прямо на мою ногу, оказавшуюся на высушенной солнцем земле. Отпечаток подковы так и запечатлелся на коже ботинка, и врач отдал мне его в качестве сувенира. Медики отличаются своеобразным юмором.
Два дня спустя, когда я пытался смириться с тем, что придется проваляться как минимум шесть недель в самый разгар сезона стипль-чеза и распрощаться с последней надеждой вновь стать чемпионом (а когда жокеям за тридцать — это начало конца их спортивной карьеры), я снял трубку телефона, наверное, уже в десятый раз за то утро, ожидая услышать голос очередного приятеля, звонившего, чтобы выразить свое сочувствие. Однако в трубке раздался женский голос:
— Попросите, пожалуйста, Дерека Фрэнклина.
— Я слушаю.
— Значит, так. — Несмотря на решительность тона, в ее голосе чувствовалось некоторое замешательство, и нетрудно было понять почему. — Вы значитесь у нас ближайшим родственником вашего брата Гревила.
Услышав эти зловещие слова, я почувствовал, как мое сердце тревожно забилось.
— Что случилось? — медленно, вовсе не желая услышать ответ, спросил я.
— С вами говорят из Ипсуича, из больницы святой Екатерины. Ваш брат лежит здесь в палате интенсивной терапии.
«Хорошо, что хоть жив», — тупо подумал я.
— ...и врачи считают, что вам следует сообщить об этом.
— Как он?
— К сожалению, я сама не видела его. Я патронажная сестра, но, насколько понимаю, он в тяжелом состоянии.
— Что с ним?
— Несчастный случай. У него многочисленные переломы, и он находится в реанимации.
— Я приеду, — сказал я.
— Да, возможно, так будет лучше.
Поблагодарив ее сам не знаю за что, я положил трубку и почувствовал, как у меня закружилась голова, а к горлу подступил ком.
«С ним будет все в порядке, — убеждал я себя. — Интенсивная терапия означает лишь то, что о нем усиленно заботятся. Конечно, он выкарабкается».
Пытаясь заглушить беспокойство, я стал думать о прозаических вещах: как с раздробленной лодыжкой преодолеть сто пятьдесят миль, разделявшие Хангерфорд в Беркшире, где я жил, и Ипсуич в Суффолке. К счастью, болела левая нога, а это значит, что скоро я смогу без проблем разъезжать на своей машине. Но именно в этот день, несмотря на болеутоляющее и лед, распухшая лодыжка здорово давала о себе знать: она горела, и в ней что-то болезненно пульсировало. От каждого движения у меня перехватывало дыхание, и отчасти я сам был в этом виноват.
Из-за своего опасения, если не сказать, страха перед гипсовой броней я накануне долго и упорно убеждал несчастного хирурга-ортопеда наложить мне вместо гипса обыкновенную повязку. Предпочитая заковать мою ногу в броню, хирург лишь привычно заворчал, выслушав мою просьбу. Для мышц повязка, на которой я настаивал, была бы лучше, однако она не защищала ногу от сотрясений, и, как доктор неоднократно предупреждал меня, двигаться с ней мне будет больнее.
— Зато с повязкой я буду скакать гораздо шустрее.
— Пора бы перестать ломать кости, — промолвил хирург со вздохом и, пожав плечами, крепко замотал мою ногу. — Скоро ты добьешься того, что сломаешь себе что-нибудь более существенное.
— Вообще-то я предпочитаю ничего не ломать.
— Хорошо, что на этот раз мне хоть не пришлось ставить штифты, — продолжал он. — Ты просто сумасшедший.
— Ладно. Большое спасибо.
— Отправляйся домой и не беспокой ногу. Дай костям возможность срастись.
Им представилась такая возможность по дороге в Ипсуич на заднем сиденье моего автомобиля, за рулем которого сидел Брэд, безработный сварщик. Неразговорчивый и упрямый, Брэд был безработным по привычке и по собственному желанию. Однако он ухитрялся влачить свое скромное существование, подрабатывая то там, то здесь где-то в окрестностях, у тех, кто мог терпеть его характер. Поскольку я предпочитал молчать, чем беседовать с Брэдом, пусть даже довольно редко, мы прекрасно ладили друг с другом. Хотя ему еще не было и тридцати, он выглядел на сорок. Жил он вместе с матерью.
Брэд без особого труда отыскал больницу святой Екатерины. Помогая мне выбраться из машины и протягивая костыли, он сказал, что поставит машину на стоянку и подождет в приемной, так что я могу не торопиться. За день до этого он точно так же просидел из-за меня в течение нескольких часов, не выразив ни раздражения, ни сочувствия, в тихом и угрюмом ожидании.
В реанимации дежурили проворные медсестры, которые, взглянув на мои костыли, сказали, что я пришел не в то отделение, но когда они поняли, кто я такой, то с сочувствием на лицах снабдили меня халатом и маской и проводили к Гревилу.
Я ошибался, представляя себе палату реанимации полной света и металлического стука инструментов, она оказалась совсем не такой, по крайней мере, та комната, куда я вошел. В тускло освещенной палате царил покой, а звуки, которые мне удалось различить, были едва уловимы.
Гревил лежал на высокой кровати, среди переплетения многочисленных проводов и трубочек. На нем ничего не было, если не считать накинутой на бедра узкой простынки, его голова была наполовину обрита. На животе и на бедре, словно следы от гусениц, виднелись свеженаложенные швы, по всему телу темнели пятна синяков.
За кроватью тянулся ряд пустых экранов, поскольку информация с электродов поступала на аппаратуру, находившуюся в комнате напротив. Мне сказали, что ему не нужна постоянная сиделка, однако они непрерывно ведут наблюдение за его состоянием.
Он лежал без сознания, с бледным и спокойным лицом, слегка повернутым в сторону двери, словно в ожидании посетителей. С целью понижения внутричерепного давления ему сделали трепанацию черепа, и на рану была наложена пухлая мягкая повязка, напоминавшая скорее подушку, которая поддерживала его голову.
Гревилу Саксони Фрэнклину, моему брату, который на девятнадцать лет старше меня, не суждено больше жить. Надо было смотреть правде в глаза и как-то с этим смириться.
— Привет, дружище, — сказал я. Это приветствие было в его стиле, но сейчас на него не последовало никакой реакции. Я дотронулся до его руки, она была теплой и мягкой, с чистыми и ухоженными, как всегда, ногтями. Я чувствовал его пульс, жизнь еще теплилась в нем, сердце билось благодаря электростимуляторам. Через торчавшую у него в горле трубку механически входил и выходил из легких воздух. Импульсы его мозга угасали. «Где сейчас его душа? — подумалось мне. — Где его ум, упорство, энергия? Понимает ли он, что умирает?»
Я не хотел просто так оставлять его. Никто не должен умирать в одиночестве. Я вышел из палаты и сказал об этом.
Какой-то врач в зеленом комбинезоне ответил, что после полного прекращения мозговой деятельности они выключат аппаратуру только с моего согласия. Мне предложили остаться у постели брата до самого критического момента.
— Но смерть, — мрачно сказал доктор, — наступит незаметно, без какого-либо кризиса. — Немного помолчав, он добавил:
— Прямо по коридору есть комната для посетителей, там можно выпить кофе и перекусить.
«Ложный пафос и трагедия, — подумал я, — это его повседневная жизнь». Я доковылял до приемного отделения, нашел Брэда, все рассказал ему и предупредил, что мне, видимо, придется здесь задержаться, возможно, на всю ночь.
Он жестом показал, что не возражает, и сказал, что будет где-нибудь поблизости, а если и уйдет, то оставит у дежурного записку. Как бы там ни было, мне будет нетрудно его найти. Кивнув, я вновь поднялся наверх и увидел в комнате для посетителей молодую пару, погруженную в свое горе. Жизнь их ребенка, как и жизнь Гревила, висела на волоске.
Комната была светлой, уютной, но бездушной, и, слушая редкие всхлипывания молодой мамаши, я думал о том, сколько горя изо дня в день приходилось видеть этим стенам. Жизнь пинает человека, как футбольный мяч, так, по крайней мере, мне казалось. Особенно легко лично мне никогда не бывало, однако это было в порядке вещей, это было нормально. Многим, как мне казалось, пришлось побывать в роли футбольного мяча. Большинство выживало. Некоторые — нет.
Гревил просто оказался в неподходящий момент не там, где надо. Из того немногого, что я узнал в больнице, я понял, что он шел по Ипсуич-Хай-стрит и на него с большой высоты рухнули строительные леса, которые должны были демонтировать. Один из строителей погиб, другого с переломом бедра отвезли в больницу. Моему же брату одна металлическая балка распорола живот, другая вонзилась в ногу, что-то тяжелое свалилось на голову и вызвало травму черепа с обширным кровоизлиянием. Это произошло накануне под вечер; с того самого момента он не приходил в сознание. Его личность не могли установить до тех пор, пока рабочие, разгребавшие обломки, не нашли его записную книжку и не передали ее в полицию.
— А бумажник? — спросил я.
Бумажника не было. Только записная книжка, в которой на первой странице было аккуратно написано: «Ближайший родственник — брат, Дерек Фрэнклин», и номер телефона. До этого они не располагали ничем, кроме инициалов Г.С.Ф., вышитых чуть выше кармана его изодранной, забрызганной кровью рубашки.
— Шелковой рубашки, — с каким-то неодобрением подчеркнула медсестра, словно шелковые сорочки с вышитой монограммой были чем-то аморальным.
— В карманах больше ничего не было? — поинтересовался я.
— Связка ключей и носовой платок. Больше ничего. Вам их отдадут, разумеется, вместе с записной книжкой, часами и кольцом.
Я кивнул, не было смысла спрашивать когда.
День, странный и нереальный, тянулся, словно в искривленном времени. Я вернулся, чтобы еще побыть с Гревилом, но он лежал неподвижно, в своем угасающем бессознательном состоянии и уже непохожий на себя. Если Вордсворт был прав в отношении бессмертия, то за сном и беспамятством следовало пробуждение, и мне следовало радоваться, а не горевать.
Я вспоминал, каким он был, и о том, как складывались наши родственные отношения.
Мы никогда не жили с ним по-семейному вместе, потому что, когда я родился, Гревил уехал учиться в университет и устраивать свою жизнь. Когда мне было шесть, он уже был женат, а когда мне исполнилось десять, он развелся. На протяжении долгих лет он был как гость, которого я встречал лишь на семейных праздниках и торжествах, становившихся все более редкими, по мере того как наши родители старели и умирали. Затем встречи и вовсе прекратились, когда сестры, связывавшие нас с Гревилом, эмигрировали: одна — в Австралию, другая — в Японию.
И только спустя много лет, в течение которых мы обменивались лишь поздравительными открытками по поводу Рождества или дней рождения, когда мне самому уже исполнилось двадцать восемь лет, мы вдруг встретились на железнодорожной станции и подружились в поезде. Однако и тогда мы не стали очень близкими друзьями, лишь иногда перезванивались, приглашая время от времени друг друга в ресторан и получая от этого удовольствие.
Мы росли в разных условиях: Гревил — в регентском доме в Лондоне, когда отец работал управляющим на одном из крупных землевладельческих предприятий; я — в уютном загородном доме, когда он ушел на пенсию. Мать водила Гревила по музеям, картинным галереям и театрам; у меня вместо этого были пони.
Даже внешне мы были не похожи друг на друга. Гревил, как и отец, был шести футов росту, я — на три дюйма ниже. Волосы брата, теперь уже седеющие, были светло-русыми и абсолютно прямыми, мои — темно-каштановыми и вьющимися. Мы оба унаследовали от матери светло-карие глаза и превосходные зубы, а от отца — худощавое телосложение, но наши довольно приятные лица были совершенно непохожи.
Брат хорошо помнил наших родителей в расцвете сил, я же оказался свидетелем их болезней и смерти. Отец был на двадцать лет старше матери, однако первой умерла она, что казалось чудовищной несправедливостью. После этого мы жили со стариком некоторое время вместе в обоюдном снисходительном непонимании, хотя я нисколько не сомневался, что он по-своему любил меня. Ему было шестьдесят два, когда я родился, а умер он в день моего восемнадцатилетия, оставив мне деньги на образование и список наставлений, некоторым из которых я следовал.
Гревил лежал совершенно неподвижно. Неловко потоптавшись на своих костылях, я подумал, что хорошо бы попросить стул. «Я больше никогда не увижу его улыбки, — проносилось у меня в голове, — его светящихся глаз, его сверкающих зубов, не услышу его иронических высказываний о жизни, не почувствую его силы и уверенности».
Он был полицейским судьей и занимался импортом и продажей полудрагоценных камней. Кроме этих голых фактов, я почти ничего не знал о его жизни, потому что всякий раз, когда мы встречались, его, казалось, неизменно больше интересовало то, чем занимаюсь я. Сам он держал лошадей с того дня, когда позвонил мне, чтобы посоветоваться: кто-то из его знакомых, одолживший у него деньги, предложил расплатиться с ним скаковой лошадью. Гревила интересовало мое мнение. Я пообещал ему перезвонить, узнал, что это за лошадь, решил, что сделка честная, и посоветовал брату соглашаться, если у него не было других сомнений.
— Не вижу причин сомневаться, — ответил он. — Ты не поможешь мне с оформлением бумаг?
Я, конечно, согласился. Когда мой брат Гревил о чем-то просил, согласиться было нетрудно, гораздо труднее было ему отказать.
Лошадь одержала несколько побед, и у него появился интерес к другим лошадям, хотя сам он редко ходил на скачки, что было вполне типичным для владельцев лошадей и полной загадкой для меня. Он наотрез отказался держать их для скачек с препятствиями, объясняя это тем, что я могу разбиться на одном из его «приобретений». Мой рост был слишком высок для гладких скачек, и ему так казалось спокойнее. Я никак не мог убедить его, что мне бы очень хотелось скакать на его лошадях, и я в конце концов оставил свои попытки. Если Гревил что-то решал, то он был непоколебим.
Каждые десять минут в палату бесшумно входила медсестра. Она некоторое время стояла возле кровати и проверяла, все ли было в порядке с приборами. Она вежливо улыбалась мне, заметив раз, что мой брат не знает о моем присутствии и вряд ли оно приносит ему хоть какое-то облегчение. — Как, впрочем, и мне, — ответил я. Кивнув, она удалилась, а я остался еще на пару часов. Прислонившись к стене, я стоял и думал, какая ирония заключалась в том, что смерть вдруг настигла именно его, хотя эти полгода отчаянно рисковал жизнью я.
Вспоминая тот длинный вечер, странным кажется и то, что я совершенно не задумывался о последствиях его смерти. Настоящее все еще заполняло те безмолвно уходившие часы, и я считал, что меня ждет лишь нудное заполнение документов, связанных с похоронными формальностями, о чем я старался особенно не думать. Я смутно представлял, что должен буду позвонить сестрам и, возможно, услышать, как они немного порыдают в трубку, но я уже знал, что они скажут: «Ты ведь обо всем позаботишься, правда? Мы уверены, что ты все сделаешь как надо». И они не поедут через полсвета, чтобы в трауре постоять под дождем у могилы брата, которого они если и видели, то, в лучшем случае, раза два за последние десять лет.
Что будет потом, я не думал. Единственным, что по-настоящему связывало нас с Гревилом, были узы крови, и, как только с этим будет все кончено, от него останется лишь память. С сожалением я наблюдал за бьющимся на его шее пульсом. Когда пульс пропадет, я вернусь к своей жизни и всего лишь буду время от времени тепло вспоминать о нем и об этой горестной ночи.
Я прошел в комнату для посетителей, чтобы дать ногам немного отдохнуть. Пребывавшие в отчаянии молодые родители еще не ушли, они сидели с ввалившимися от слез глазами в объятиях друг друга, но вот за ними пришла угрюмая санитарка, и вскоре до меня донесся душераздирающий крик матери, свидетельствовавший о ее невосполнимой утрате. Я почувствовал, как от жалости к ней, совершенно чужой женщине, слезы жгут мне глаза. Умерший ребенок, умирающий брат, всеобщее, всех сближающее несчастье. Я намного острее ощутил свою боль, вызванную неминуемой смертью Гревила, после того, как умер этот ребенок, и понял, что недооценил свое горе. Мне будет очень не хватать его.
Положив свою сломанную ногу на стул, я немного задремал, и незадолго до рассвета та же самая санитарка с тем же выражением лица пришла уже за мной.
Я последовал за ней по коридору в комнату, где лежал Гревил. На этот раз там было гораздо светлее и многолюднее. Экраны стоявших вдоль кровати приборов светились. По ним двигались бледно-зеленые полосы, одни — равномерными скачками, другие — абсолютно прямые.
Не требовалось никаких объяснений, но мне тем не менее рассказали, что прямые линии свидетельствовали о деятельности мозга Гревила, которая полностью прекратилась.
Нас не надо было оставлять наедине, чтобы попрощаться. В этом не было смысла. Достаточно было моего присутствия. Они спросили моего согласия на отключение аппаратуры, и я дал его. Двигавшиеся скачками линии тоже выпрямились, и все, что еще было в этом неподвижном теле, ушло.
* * *
Ушло много времени на то, чтобы что-то сделать утром, которое оказалось утром воскресного дня.
Потеряв счет времени, я начал вспоминать. В четверг я сломал лодыжку, в пятницу на Гревила рухнули строительные леса, в субботу Брэд привез меня в Ипсуич. Казалось, все это произошло невероятно давно — наглядный пример теории относительности.
Вроде бы строительных рабочих можно было привлечь к ответственности. Мне предлагали проконсультироваться у адвоката.
Вчитываясь в многочисленные документы и бумаги и пытаясь принять какое-то решение, я вдруг понял, что не знаю, чего бы хотел Гревил. Если бы он оставил завещание, то, вероятно, оставил бы и какие-нибудь наставления, которые я должен был бы выполнить. Я вздрогнул от мысли, что, может быть, только и знаю о том, что он умер. Я наверняка должен был кому-то сообщить об этом, но не знал кому.
Я поинтересовался записной книжкой, которую полиция нашла среди строительных обломков, и теперь мне отдали не только ее, но и все остальное, что было при нем: ключи, часы, носовой платок, кольцо, мелочь, ботинки, носки, куртку. Как выяснилось, остальную одежду, изодранную и окровавленную, уже сожгли. От меня требовалось расписаться за все взятые вещи, поставив напротив каждой из них галочку.
Их вывалили из большого коричневого пластикового пакета, в котором они хранились. На пакете с обеих сторон было написано белыми буквами: «Больница св. Екатерины». Я положил ботинки, носки, носовой платок и куртку снова в пакет и вновь крепко завязал его, потом сунул большую связку ключей, часы, кольцо и деньги себе в карман и наконец раскрыл записную книжку.
На первой странице Гревил написал свое имя, домашний телефон в Лондоне и служебный телефон, но никаких адресов. Внизу страницы, напротив пометки «При несчастном случае звонить», он вписал: «Дереку Фрэнклину, брату, ближайшему родственнику».
Эту записную книжку я как-то послал ему на Рождество: их выпускала Ассоциация жокеев совместно с Обществом жокеев-инвалидов. Меня неожиданно тронуло то, что он пользовался именно этой книжкой, в то время как у брата наверняка было много других. Написанное на первой странице мое имя заставило задуматься о том, как он в действительности ко мне относился: неужели мы так много значили друг для друга, сами того не подозревая?
Я с грустью положил записную книжку в другой карман брюк. Я подумал, что следующим утром мне придется позвонить к нему в офис и сообщить эту мрачную новость. Раньше мне никого известить не удастся, так как я не знал ни имен, ни телефонов тех, кто с ним работал. Знал я лишь то, что у брата не было партнеров, поскольку он неоднократно повторял, что может вести свое дело только сам, что партнеры часто готовы вцепиться друг другу в горло, а ему это было совершенно ни к чему.
Все подписав, я намотал завязки пластикового пакета себе на руку и потащился с ним и со своими костылями вниз, в приемное отделение, где тем ранним воскресным утром почти никого не было. Не было там и Брэда, и его обещанной записки у дежурного. Мне оставалось лишь сесть и ждать. Я нисколько не сомневался, что он в конце концов придет, как всегда мрачный, сутулый и неторопливый, и я не ошибся.
Он заметил меня издалека, подошел и, остановившись футах в десяти, спросил:
— Так я пойду за машиной, что ли?
Я кивнул, и он, развернувшись, вышел. Брэд весьма немногословен. Я медленно последовал за ним, пиная костылем болтавшийся у меня на руке пластиковый пакет. Если бы я соображал быстрее, то мог отдать его Брэду, но, похоже, я всегда туго соображал.
На улице ярко светило теплое октябрьское солнце. Я вдохнул свежий ароматный воздух и, отойдя от двери, приготовился еще немного подождать, но в этот момент меня совершенно неожиданно яростно сбили с ног.
Я даже не заметил, кто это был; только что стоял, бездумно опираясь на свои костыли, и вдруг, получив страшнейший удар в спину, растянулся лицом вниз на черном асфальте перед больницей. Пытаясь спастись, я инстинктивно опустил левую ногу, и она, подвернувшись под моим весом, причинила мне бессмысленные муки. Упав плашмя на живот, я был словно в тумане и слабо соображал, что кто-то выбил у меня костыль и, забросив его куда-то в сторону, дернул за болтавшийся у меня на руке пакет.
Потом он, а, судя по силе и напору, это мог быть только «он», упершись ногой мне в спину, навалился на меня всем своим весом. Грубо заломив мне руку за спину, он резанул по пластиковому пакету, а заодно и по моей руке. Я почти не чувствовал боли. Мучения, причиняемые лодыжкой, затмили все остальное.
— Эй! Эй ты! — услышал я чей-то приближавшийся голос, и мой обидчик, вскочив с меня, унесся прочь так же быстро, как и появился.
Это Брэд пришел ко мне на помощь. В любой другой день здесь было бы много людей, но не воскресным утром. Такое впечатление, что вокруг не было ни души. И прибежал только Брэд. "
— Вот дьявол, — раздался сверху голос Брэда. — Ты в порядке?
«Едва ли», — подумал я. Он пошел и принес мне отброшенный костыль.
— У тебя рука в крови! — воскликнул он. — Ты что, не хочешь вставать?
Я не был уверен, стоит ли, но, похоже, ничего другого мне не оставалось. Когда я наконец более-менее поднялся, он, хладнокровно посмотрев на мое лицо, заявил, что нам лучше вернуться в больницу. И поскольку спорить не хотелось, мы так и сделали.
Сев на одно из крайних сидений, я подождал, пока боль немного стихнет. И когда у меня в голове прояснилось, я подошел к столику дежурной и объяснил, что произошло.
Дежурившая в приемном отделении женщина пришла в ужас.
— Неужели кто-то украл у вас пластиковый пакет! — воскликнула она, округлив глаза. — Ведь всем в округе известно, что это за пакеты. В них всегда кладут вещи тех, кто умер или поступил в больницу в результате несчастного случая. Конечно, все знают, что в них могут оказаться деньги и драгоценности, но я никогда не слышала, чтобы у кого-то украли такой пакет. Какой ужас! И на какую же сумму вас обокрали? Вам следует обратиться в полицию.
От бессмысленности этого совета я вдруг почувствовал усталость. Какой-то хулиган позарился на вещи покойника, и в полиции мои показания будут числиться среди множества других нераскрытых дел об уличных грабежах. Насколько я понял, я вдруг оказался в категории немощных людей, например, старушек, и, как бы мне ни было тошно от этой мысли, на своих костылях я именно так и выглядел.
Превозмогая боль, я поплелся в уборную и, открыв холодную воду, подставил под нее свою кровоточащую руку. Рана оказалась скорее широкой, чем глубокой, и ее можно было считать царапиной. Я со вздохом промокнул бумажным полотенцем сочившуюся кровь, снял все еще намотанные у меня на руке бело-коричневые обрезки пакета и выбросил их в корзину для мусора. «До чего же нелепое и удручающее продолжение получило то, что произошло с моим братом», — устало думал я.
Когда я вышел на улицу, Брэд с определенной тревогой в голосе спросил:
— Ты собираешься ехать в полицию, что ли? Заметно было его облегчение, когда я, отрицательно покачав головой, ответил:
— Только если ты сможешь подробно описать того, кто на меня напал.
По его лицу трудно было догадаться, сможет он или нет. Я подумал, что смогу спросить его об этом потом, по дороге домой, но когда спросил, то получил следующий ответ:
— На нем были джинсы и такая вязаная шапочка. И еще у него был нож. Лица я не видел — он вроде был ко мне спиной, но нож блеснул на солнце, понимаешь? Все произошло так быстро. Я думал, тебе — крышка. Потом он убежал с пакетом. Я скажу, тебе здорово повезло.
Я вовсе не считал, что мне повезло, но все относительно.
Выдав все это, что для него было длинной речью, Брэд, по обыкновению, ушел в молчание. Интересно, что подумает грабитель, когда увидит свои трофеи — бесполезные для него ботинки, носки, носовой платок и куртку, о потере которых, если хорошенько подумать, не стоило и заявлять в полицию. Все, что с Гревилом могло быть ценного, наверняка в его бумажнике, еще раньше попавшем в руки какого-то другого хищника.
На мне все еще были рубашка, галстук и свитер.
Пиджак я не надевал. На костылях в свитере было гораздо удобнее, чем в пиджаке. Бессмысленно было гадать, залез бы вор в карманы моих брюк, если бы не крик Брэда, или пырнул бы меня ножом под ребра. Кто мог сейчас об этом сказать? Я знал наверняка, что с ним не справился бы, однако в любом случае его трофеи оказывались скудными. Кроме вещей Гревила, у меня была лишь моя кредитная карточка и небольшое количество денег в бумажнике — привычка ходить налегке.
Я оставил эти мысли и, чтобы отвлечься от боли в лодыжке, задумался над тем, что мог Гревил делать в Ипсуиче. Может, его уже с пятницы кто-то ждал? Как он туда приехал? Если он где-то там оставил свою машину, то как мне удастся ее найти, учитывая то, что я не знал ни номера, ни марки? Был ли у него по-прежнему «Порше»? «Ну кто-то же должен знать, — стараясь не отягощать себя проблемами, решил я. — У него в офисе, в гараже возле дома, кто-нибудь из друзей. В конце концов, это не моя забота».
В течение трех часов езды до Хангерфорда Брэд сказал лишь, что в машине кончается бензин, это было тут же исправлено, и затем, в получасе от дома, что, если я хочу, он неделю с удовольствием повозит меня.
— Завтра утром в половине восьмого, — предложил я, прикидывая время.
Он буркнул в ответ что-то типа «да», и я принял это за согласие.
Брэд подвез меня к дому, как и раньше, помог вылезти из машины, протянул костыли, запер машину и отдал мне ключи, так и не проронив ни слова.
— Спасибо, — сказал я.
Не глядя мне в лицо, он кивнул головой, повернулся и неуклюжей походкой направился к дому своей матери. Я смотрел ему вслед. Возможно, этот человек с трудным характером, совершенно не умеющий ладить с людьми, сегодня утром спас мне жизнь.
Глава 2
На протяжении трех лет я снимал нижний этаж старого дома на повороте с центральной улицы, проходившей через весь древний городишко. Спальня с ванной выходили на восток, на улицу, а просторную комнату, служившую для всех остальных целей, заливали лучи заходящего солнца. Вокруг дома был маленький, окаймленный ручьем сад, общий с хозяевами дома, пожилой супружеской парой, жившей наверху.
Мать Брэда долгие годы приходила к ним убирать и готовить; Брэд, когда у него было настроение, занимался ремонтом дома, рубил дрова. Вскоре после того, как я там поселился, мать и сын как-то ненавязчиво предложили свои услуги и мне, что меня очень устраивало. Жизнь текла легко и спокойно; однако если говорить о доме, как о том месте, где твое сердце, то жил я в Даунсе, где гуляет ветер, на конных дворах и на захватывающих дух скаковых кругах, где я работал.
Войдя в тихую комнату, я сел на диван, обложив ногу льдом, смотрел, как вдали за ручьем садится солнце, и думал, что скорее всего мне следовало бы остаться в больнице в Ипсуиче. Левая нога от колена вниз жутко болела, и становилось ясно, что падение не прошло даром для полученной мною в четверг травмы, а здорово усугубило ее. Мой хирург собирался уезжать на выходные в Уэльс, но я сомневался, что услышал бы от него что-нибудь еще, кроме «А что я вам говорил?». В конце концов, приняв очередную таблетку обезболивающего и сменив ледяной компресс, я стал соображать, сколько сейчас времени в Токио и Сиднее.
Я позвонил туда в полночь, когда в этих городах было уже утро, и удачно дозвонился до обеих сестер. «Бедный Гревил, — грустно сказали они. — Делай так, как сочтешь лучше. Положи от нас цветы. Держи нас в курсе дела».
«Хорошо», — пообещал им я. «Бедный Гревил», — искренне не унимались они. Потом они сказали, что в любое время будут рады видеть меня в Токио, в Сиднее, что у их детей, как и у мужей, было все хорошо, а у меня? Все ли хорошо у меня? Ах, Гревил, бедный Гревил!
Я уныло положил трубку. Семьи распадаются, и некоторые распадаются так, что и не соберешь. Я знал сестер лишь по фотографиям, которые они иногда присылали на Рождество. А они даже не узнали моего голоса.
Утром, делая все не торопясь, поскольку это было самое приятное, я, как и накануне, надел рубашку, галстук, свитер, ботинок на правую ногу, носок — на левую. Несмотря на то что Брэд пришел на пять минут раньше, я был уже готов.
— Мы едем в Лондон, — сказал я. — Вот карта с отмеченным на ней местом. Как ты думаешь, сможешь найти?
— У меня есть язык, — ответил он, уставившись на лабиринт дорог. — Думаю, да.
— Тогда заводи.
Кивнув, он немного помог мне залезть на заднее сиденье и проехал семьдесят миль в оживленном потоке машин в молчании. Затем, вопя через свое окошко на уличных торговцев, он пересек Холборн и, свернув пару раз не туда, сам догадался, куда надо ехать. Мы оказались на шумной улице за углом Хэттон-Гарден.
— Вот, — показывая рукой, сказал он. — Номер пятьдесят шесть. Вот это здание.
— Великолепно.
Он помог мне вылезти из машины, подал костыли и дошел со мной до тяжелой стеклянной двери, чтобы помочь мне открыть ее. В вестибюле за столиком сидел мужчина в фуражке, олицетворявший охрану. Он грозно спросил меня, какой мне нужен этаж.
— "Саксони Фрэнклин", — сказал я.
— Имя? — вновь спросил он, сверяясь с каким-то списком.
— Фрэнклин.
— Меня интересует ваше имя! Я объяснил, кто я. Он поднял брови, взял телефонную трубку и, нажав кнопку, сказал:
— Пришел некий мистер Фрэнклин, он сейчас поднимется.
Брэд поинтересовался, где можно поставить машину, и тот ответил, что за домом есть двор. Брэд сказал, что подождет меня, что я могу не беспокоиться и не торопиться.
До шестого этажа этот современный дом тесно окружали его причудливо украшенные викторианские соседи, но он возвышался над ними еще четырьмя стеклянными этажами.
Как оказалось, «Саксони Фрэнклин» была на восьмом. Лифт плавно доставил меня наверх, и, помогая себе локтями, я вошел через тяжелые двойные стеклянные двери в вестибюль, где находились стол дежурного, несколько кресел для посетителей и двое полицейских.
За полисменами стояла женщина средних лет, выглядевшая явно взволнованной.
Я тут же решил, что о смерти Гревила уже стало известно и мне, вероятно, не стоило приезжать, однако, похоже, стражи порядка были здесь совсем по другой причине.
Взволнованная леди, окинув меня отсутствующим взором, сказала:
— Это не мистер Фрэнклин. Охранник сообщил, что поднимается мистер Фрэнклин.
Я немного рассеял подозрения полицейских, сказав вновь, что я брат Гревила Фрэнклина.
— Да, — подтвердила женщина. — Брат у него действительно есть.
Их взгляды упали на мои костыли.
— Мистер Фрэнклин еще не пришел, — сообщила мне женщина.
— Э... А в чем дело? — спросил я.
Никто не выразил желания объяснить. Тогда я обратился к женщине:
— Простите, я не знаю, как вас зовут.
— Эдамс, — смущенно ответила она. — Аннет Эдамс. Я личный секретарь вашего брата.
— К сожалению, — медленно произнес я, — мой брат сегодня вообще не придет. С ним произошел несчастный случай.
По моему голосу Аннет Эдамс поняла, что последуют печальные новости. Классическим жестом она положила руку на сердце, словно пытаясь остановить его в груди, и тревожно спросила:
— Какой несчастный случай? Авария? Он ранен?
Она безошибочно прочла ответ по моему лицу и, нащупав другой рукой одно из кресел, бессильно опустилась в него, потрясенная.
— Вчера утром он скончался в больнице, — сказал я, обращаясь и к ней и к полисменам. — В прошлую пятницу на него рухнули строительные леса. Я был с ним в больнице.
Один из полицейских обратил внимание на мою бездействующую ногу.
— И вы тоже пострадали, сэр?
— Нет. Я получил травму в другом месте. Я не был свидетелем того, как с ним это случилось, а был возле него, когда он умирал. Меня вызвали, позвонив по телефону из больницы.
Переглянувшись, полисмены наконец решили объяснить, почему они здесь.
— В выходные кто-то ворвался в этот офис, сэр.
Миссис Эдамс обнаружила это, придя на работу сегодня рано утром. Она нас и вызвала.
— Какая разница? Теперь это не имеет никакого значения, — сказала леди, заметно бледнея.
— Там полный разгром, — продолжал полицейский, — но миссис Эдамс не знает, что украдено. Мы ждали вашего брата, чтобы он мог нам сказать.
— Господи, Боже мой, — судорожно повторяла Аннет.
— Здесь есть кто-нибудь еще? — спросил я ее. — Может быть, кто-то сделает вам чай? — «Прежде чем ты упадешь в обморок», — добавил я про себя, но вслух не сказал.
Аннет едва заметно кивнула, показав глазами на дверь, расположенную напротив стола. Я решительно направился туда и попытался ее открыть. Она не поддавалась — ручка не поворачивалась.
— Она электронная, — слабым голосом объяснила Аннет. — Необходимо знать правильный номер...
Она откинула голову на спинку кресла и сказала, что не может вспомнить, какой номер должен быть сегодня: его часто меняли. Она вроде бы прошла через дверь с полицейскими, и та захлопнулась за ними.
Один из полисменов, подойдя к двери, решительно забарабанил по ней кулаком с криком «полиция», что тут же возымело желаемый эффект. Он без обиняков заявил возникшей в дверном проеме молоденькой женщине о том, что ее босс скончался, что миссис Эдамс чуть не упала в обморок и ей бы очень не помешал сейчас горячий, крепкий и сладкий чай.
Ужаснувшись, молодая женщина удалилась, унося с собой страшную новость, полисмен блокировал электронную дверь, приставив к ней взятый из-за стола дежурного стул, чтобы она не закрылась.
Я получил возможность получше разглядеть обстановку, которая сначала показалась мне сплошь серой. На светлом зеленовато-сером ковре стояли угольного цвета кресла и черный матовый стол некрашеного и неполированного дерева. Чуть сероватые стены были увешаны многочисленными геологическими картами в рамках, одинаковых по размеру, черных и тонких. Прижатая стулом дверь и другая такая же, но еще закрытая были покрашены в тот же цвет, что и стены. Все это, освещаемое утопленными в потолок лампами, выглядело и лаконично, и изысканно являясь правдивым олицетворением характера моего брата.
На миссис Аннет Эдамс, которая все еще не могла прийти в себя от такого количества неприятностей в понедельник утром, была угольно-серая юбка, кремовая блузка и жемчужное ожерелье. Темноволосая, она выглядела лет на пятьдесят, и, судя по остановившемуся взгляду, я решил, что ее смятение никогда не пройдет.
Молодая женщина вскоре вернулась с ярко-красной дымящейся чашечкой, и Аннет Эдамс послушно сделала несколько глотков, слушая, как полицейские рассказывали мне, что преступник поднялся сюда не в том главном лифте, что для посетителей, а в другом, в глубине здания, которым пользовались служащие расположенных на всех этажах офисов. В него можно было войти с заднего вестибюля, который, в свою очередь, выходил во двор, где стояли машины, то есть где сейчас предположительно ждал Брэд.
Бандит скорее всего проехал на десятый этаж, забрался по служебной лестнице на крышу, ухитрился спуститься снаружи на восьмой и, разбив окно, проник внутрь.
— Что значит «ухитрился»? — спросил я.
— Мы не знаем, сэр. Как бы там ни было, он не оставил следов. Возможно, он воспользовался веревкой.
Полицейский пожал плечами.
— Мы там еще внимательно не смотрели. Мы решили узнать, что пропало, прежде чем... э... Понимаете, нам бы не хотелось тратить время на всякую чепуху.
Я кивнул. «Вроде пропавших ботинок Гревила», — добавил я про себя.
— Здесь, в окрестностях Хэттон-Гарден, повсюду ювелирные магазины. Нам то и дело звонят по поводу взломов и ограблений.
— Тут в офисе много камней, — добавил другой полицейский, — однако сейф цел, и миссис Эдамс говорит, что из других хранилищ вроде бы ничего не пропало. Только у мистера Фрэнклина был ключ от сейфа, где хранятся самые ценные шлифованные камни.
«Никаких ключей у мистера Фрэнклина нет. Все его ключи у меня в кармане. И, пожалуй, можно об этом сказать», — решил я.
При виде этой, должно быть, очень хорошо знакомой ей связки ключей у миссис Эдамс навернулись слезы. Она поставила чашку, огляделась в поисках салфетки и разрыдалась.
— Значит, он действительно умер, — всхлипывала она, словно не поверив этому раньше.
Когда Эдамс немного пришла в себя, я попросил ее показать ключ от сейфа. Им оказался самый длинный и тонкий из связки. И вскоре мы, пройдя через «блокированную» дверь, уже шли по центральному коридору, по обеим сторонам которого располагались просторные комнаты. Высовывавшиеся из них лица с испугом глядели на нас. Мы остановились перед ничем не примечательной дверью, которую можно было бы принять за дверь туалета, но никоим образом не сейфа.
— Вот, — решительно сказала Аннет Эдамс, утвердительно кивнув головой.
Я вставил тонкий ключ в обыкновенную маленькую скважину и неожиданно ощутил, что он поворачивался против часовой стрелки. Толстая тяжелая дверь, поддавшись, открылась направо. Автоматически включившийся свет осветил то, что в действительности напоминало большой встроенный шкаф с несколькими окрашенными белой краской полками на левой стене, уставленными белыми картонными коробочками.
Все молча смотрели. Все, казалось, было на месте.
— Кто знает, что должно быть в этих коробках? — спросил я и тут же получил ожидаемый ответ: мой брат.
Войдя в сейф, я снял крышку с одной из ближайших коробок, на которой была наклеена этикетка: «MgAl2О4, Бирма». В коробке было с дюжину глянцевых белых конвертов, каждый шириной с саму коробку. Я вытащил один из них, чтобы открыть.
— Осторожно! — воскликнула Аннет Эдамс, глядя, как я балансирую на костылях, испуганная моей неловкостью. — Пакеты могут раскрыться.
Я протянул ей вытащенный пакет, и она аккуратно развернула его у себя на ладони. Там на мягкой белой ткани лежали два больших красных отшлифованных камня, они ярко светились под лампой.
— Это рубины? — пораженно спросил я. Аннет Эдамс снисходительно улыбнулась в ответ.
— Нет, это шпинель. Великолепные образцы.
Мы редко имеем дело с рубинами.
— А бриллианты здесь есть? — спросил один из полицейских.
— Нет, бриллиантами мы не занимаемся. Почти никогда.
Я попросил ее заглянуть в другие коробки, но она сначала аккуратно сложила два красных камня в пакет и положила его на то же самое место. Мы наблюдали, как Аннет, то нагибаясь, то выпрямляясь, наугад открывала крышки разных коробок, доставала то из одной, то из другой белый пакетик и осматривала его содержимое. Однако там явно не было никаких неприятных неожиданностей, и в конце концов она, покачав головой, сказала, что, насколько она могла судить, ничего не пропало.
— Эти камни ценны лишь количеством, — пояснила она. — Каждый сам по себе стоит немного. Мы продаем камни десятками и сотнями... — Тут в ее голосе послышалось какое-то отчаяние. — Я не знаю, что делать с заказами, — произнесла она.
На полицейских эти проблемы впечатления не произвели. Раз ничего не пропало, им надо было заниматься другими ограблениями. О случившемся они составят отчет и все прочее, а пока — до свидания.
Они ушли, а мы с Аннет Эдамс стояли в коридоре, глядя друг на друга.
— Что делать?! — воскликнула она. — Что будет с нашим бизнесом?
Мне не хотелось говорить ей, что я не имел об этом ни малейшего представления.
— У Гревила был свой кабинет? — спросил я.
— Это как раз та комната, где страшнейший беспорядок, — ответила она и, повернувшись, направилась к большой угловой комнате возле вестибюля. — Сюда.
Я последовал за ней и увидел, что подразумевалось под «страшнейшим беспорядком». Содержимое всех ящиков было вытряхнуто на пол. Снятые со стен картины разбросаны. Одна из картотек валялась набоку, словно раненый солдат. Стол был в плачевном состоянии.
— Полиция считает, что грабитель искал за картинами сейф. Но здесь ничего нет... кроме этой камеры. — Она горько вздохнула. — Все так бессмысленно.
Я огляделся.
— А сколько всего людей здесь работает?
— Нас шестеро. И мистер Фрэнклин, само собой. — Она осеклась. — О Господи!
— Да... — вздохнул я. — А нельзя ли как-нибудь поговорить с остальными?
Кивнув, она, не говоря ни слова, пошла в большую соседнюю комнату, где уже находились трое ее коллег. Вид у них был потерянный и беспомощный. Услышав, что их зовут, подошли еще двое; четыре женщины и двое мужчин тревожно и испуганно смотрели на меня, ожидая с моей стороны каких-то решений.
Насколько я понял, Гревил не выбирал себе фаворитов среди своих подчиненных. Сама Аннет Эдамс была не жадной до власти управляющей, но добросовестной помощницей; отличным исполнителем, но совсем не руководителем. В сложившейся ситуации это было не очень хорошо.
Я представился и рассказал, что случилось с Гревилом.
Меня тронуло их теплое отношение к нему, этого нельзя было не заметить. У некоторых на глазах появились слезы. Я сказал, что мне понадобится их помощь, поскольку я должен известить о его смерти определенный круг людей, например, его адвоката, бухгалтера, его близких друзей, но я не знаю, кто они.
— Мне бы хотелось, — продолжал я, — составить список.
С этими словами я, вооружившись ручкой и бумагой, сел за один из столов.
Аннет вызвалась принести из кабинета Гревила его записную книжку с адресами, но вскоре она, расстроенная, вернулась: не смогла найти ее в этой неразберихе.
— Это, должно быть, где-нибудь еще, — предположил я. — Может, в том компьютере? — Я показал через комнату. — В нем могут быть адреса?
Девушка, приносившая чай, расплылась в улыбке и объяснила мне, что в этой комнате занимались финансовыми операциями и в указанном мною компьютере были лишь цифры, счета и другая подобная информация. Однако, бодро продолжала она, в комнате через коридор, где она сидела, стоял другой компьютер, который она использовала для корреспонденции. Свою фразу девушка договаривала уже в коридоре, и Аннет заметила, что Джун всегда носится, как ураган.
Джун, длинноногая худосочная блондинка, вернулась с только что выданной компьютером распечаткой десяти наиболее часто встречавшихся имен корреспондентов (исключая клиентов) и их адресов. Там были не только адвокаты, бухгалтеры, но и банк, биржевой маклер и страховая компания.
— Замечательно! — воскликнул я. — Не могли бы вы теперь связаться со всеми крупными кредитными учреждениями, узнать, был ли Гревил среди их клиентов, и сообщить, что его кредитные карточки украли, а сам он скончался?
Затем я спросил у них, какая у Гревила была машина и ее номер. Это все знали. Она чуть ли не каждый день стояла во дворе. Он ездил на работу на «Ровере-3500» десятилетней давности, в котором не было ни приемника, ни кассетного плейера, потому что его прежний «Порше» дважды обворовывали и в конце концов угнали.
— Однако в этой «старушке» тоже было полно всяких штучек, — сказал один из мужчин, тот, что помоложе, — но он все убирал в багажник.
Гревил обожал всякие новинки и диковины, у него была постоянная потребность сделать любое обыденное дело как-то необычно. Когда мы встречались, он чаще рассказывал мне о своих «игрушках-безделушках», чем о своей жизни.
— А почему вы спросили о машине? — поинтересовался молодой человек.
На его черной кожаной куртке рядами висели значки, а ярко-рыжая шевелюра блестела от геля. «Потребность в самоутверждении», — подумал я.
— Она может стоять возле его дома, а может — и на какой-нибудь стоянке в Ипсуиче, — объяснил я ему.
— Действительно, — задумчиво сказал он. — Теперь понятно.
На столе рядом со мной зазвонил телефон. После секундной нерешительности Аннет подошла и сняла трубку. Послушав, она взволнованно закрыла трубку рукой и спросила меня:
— Что делать? Это клиент, он хочет сделать заказ.
— У вас есть то, что ему надо?
— Да, конечно.
— Тогда все в порядке.
— Мне сказать ему о мистере Фрэнклине?
— Нет, — безотчетно ответил я, — просто примите заказ.
Она словно обрадовалась, получив указание, и что-то записала. Когда Аннет положила трубку, я посоветовал всем по крайней мере до конца дня, как обычно, принимать и выполнять заказы и, если кто-нибудь спросит мистера Фрэнклина, просто сказать, что его нет и позвонить ему нельзя. Не стоит говорить, что он умер, пока я не свяжусь с его адвокатами, банкирами и прочими и не узнаю положение вещей. Все тут же с облегчением согласились, а мужчина, что постарше, спросил, когда я смогу договориться о замене разбитого стекла, поскольку это было в той комнате, где он работал.
С ощущением вязнувшего в зыбучем песке я ответил, что попытаюсь все уладить. Я чувствовал себя чужим для этого места, для этих людей. Все, что я знал об их работе, было: как найти те два красных камня в коробке с наклейкой «MgAl2О4, Бирма».
В четвертый раз просматривая «желтые листы» телефонного справочника, я наконец дозвонился туда, где мне немедленно пообещали вставить стекло. Вокруг меня жизнь офиса шла своим чередом. Я стал звонить адвокатам.
Они были солидными, выражали сочувствие и готовность помочь мне. Я спросил, не оставил ли Гревил завещания или, что меня особенно интересовало, каких-либо просьб относительно похорон или кремации; если им об этом неизвестно, то не могли ли они подсказать, с кем бы мне посоветоваться, или я должен действовать по своему усмотрению.
В ответ раздалось характерное покашливание с последовавшим за этим обещанием справиться в картотеке и перезвонить, и, к моему удивлению, они свое обещание выполнили.
Мой брат действительно оставил завещание, которое они сами составили по его просьбе три года назад. Они не были уверены, являлось ли оно последним, но это единственное завещание, которое у них было. Они просмотрели его. Гревил, педантично заявили они, не выразил никакой просьбы относительно того, как поступить с его останками.
— Значит, мне... я могу решать сам?
— Разумеется, — ответили мне. — Вы являетесь единственным исполнителем завещания вашего брата. Так что вы обязаны принимать решения.
«Проклятие», — подумал я и попросил назвать имена тех, в пользу кого составлено завещание, чтобы я мог известить их о смерти и пригласить на похороны.
После некоторого замешательства они ответили, что не дают такую информацию по телефону. Не мог бы я приехать к ним в офис? Это недалеко, возле Темпла.
— У меня сломана лодыжка, — извиняющимся тоном сказал я. — Мне стоит невероятных усилий даже перейти через комнату.
— Ой-ой-ой, — засокрушались они. Немного посоветовавшись шепотом, они решили, что не произойдет ничего страшного, если я узнаю все по телефону. Завещание Гревила было весьма лаконичным: он оставлял все, что имел, Дереку Саксони Фрэнклину, своему брату. То есть мне.
— Что? — глупо переспросил я. — Этого не может быть.
Он написал свое завещание второпях, объясняли они, так как улетал в опасное путешествие в одну страну покупать камни. Адвокаты убедили его не улетать, не составив завещания, и он согласился. Насколько им известно, это завещание было единственным.
— Так случилось не по его воле, — бессмысленно сказал я.
Возможно, согласились они: немногие, находясь в добром здравии, собираются умирать в пятьдесят три года. Затем, осторожно затронув вопрос утверждения завещания, они спросили, не будет ли с моей стороны каких-либо указаний на этот счет. Я почувствовал, что увязаю в песке уже по колено.
— Законно ли то, — спросил я, — что в это время компания будет продолжать функционировать?
По их мнению, с точки зрения закона все было нормально. Оставалась необходимость утверждения завещания судом, и, в случае отсутствия более позднего, предприятие становится моим. Если я, в свое время, захочу его продать, то в моих же интересах позаботиться о его деятельности. Поскольку я являлся исполнителем завещания моего брата, моим долгом было позаботиться и о его имуществе. Любопытная ситуация, в шутку сказали они.
Не оценив ее должным образом, я спросил о том, сколько может уйти времени на утверждение завещания.
— Это сложный вопрос, — последовал ответ. — Что-нибудь от шести месяцев до двух лет, в зависимости от состояния дел Гревила.
— Два года!
— Скорее всего шесть месяцев, — мягко утешили они. — Это зависит от чиновников финансового управления, которых особенно не поторопишь. На все воля Божья.
Я заикнулся о том, что мне, возможно, понадобится их помощь с целью возбуждения иска в связи с несчастным случаем.
— С удовольствием, — сказали они и пообещали связаться с полицией в Ипсуиче.

Фрэнсис Дик - Игра по правилам => читать книгу далее


Надеемся, что книга Игра по правилам автора Фрэнсис Дик вам понравится!
Если это произойдет, то можете порекомендовать книгу Игра по правилам своим друзьям, проставив ссылку на страницу с произведением Фрэнсис Дик - Игра по правилам.
Ключевые слова страницы: Игра по правилам; Фрэнсис Дик, скачать, читать, книга и бесплатно