Левое меню

Правое меню

 Кривцов Александр - Остеохондроз. Старинные и современные методы лечения 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Хоуг Тэми

Темная лошадка


 

На этой странице сайта выложена бесплатная книга Темная лошадка автора, которого зовут Хоуг Тэми. На сайте strmas.ru вы можете или скачать бесплатно книгу Темная лошадка в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB, или же читать онлайн электронную книгу Хоуг Тэми - Темная лошадка, причем без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Темная лошадка равен 326.34 KB

Хоуг Тэми - Темная лошадка - скачать бесплатно электронную книгу



OCR Roland
«Темная лошадка»: ЭКСМО; Москва; 2004
ISBN 5-699-08039-2
Аннотация
Елена Эстес часто рисковала жизнью, когда служила в полиции, и однажды заплатила за это слишком высокую цену. Уйдя из полиции, надломленная и не верящая в себя, она с трудом возвращается к жизни. Однажды Эстес берется помочь девочке, которая просит найти ее пропавшую старшую сестру. Следы ведут Эстес в мир скачек и грязных игр. Эстес понимает, что в конце пути может лишиться всего. В этих скачках, где ставкой является жизнь, Эстес – темная лошадка, на которую никто не ставит, но, возможно, именно это позволит ей выиграть…
Тэми Хоуг
Темная лошадка
Акт первый
СЦЕНА ПЕРВАЯ
Затемнение.
Воскресный вечер. Центр конного спорта в Палм-Бич, закат.
К западу тянется ровная, поросшая низким кустарником равнина. Грунтовая дорога уходит на север, в угодья Центра конного спорта, и на юг, к маячащим в отдалении постройкам небольшого конезавода. Вокруг никого. В полях пусто. Ни людей, ни лошадей.
Эрин стоит у задней калитки. Она кого-то ждет. Нервничает. Она пришла сюда с тайной целью. Думает, что ее жизнь в этот вечер изменится.
Так оно и будет.
Она смотрит на часы. Смотрит нетерпеливо. Боится, что тот, кого она ждет, не появится вовсе. Не подозревает о направленной на нее видеокамере.
Она размышляет: может, он не придет, может, она в нем ошиблась. На дороге показывается обшарпанный белый фургон. Эрин смотрит, как он приближается. Она раздосадована. По этой дороге в такое время никто не ездит. Ворота ипподрома уже заперты на ночь.
Фургон останавливается. Оттуда выскакивает мужчина в маске.
Эрин: НЕТ!
Она бежит к калитке. Он сзади хватает ее за локоть и разворачивает лицом к себе. Эрин брыкается. Он свободной рукой наотмашь бьет ее по лицу, сбивает с ног. Падая, она вырывается из его рук, но не может подняться на ноги. Мужчина бросается на нее сзади, валит наземь, упирается коленом в спину. Достает из кармана куртки шприц и вонзает иглу ей в плечо. Эрин вскрикивает от боли, по щекам ее текут слезы.
Он рывком поднимает ее на ноги, вталкивает в фургон. Захлопывает дверцу, садится за руль, фургон разворачивается и уезжает.
Жизнь меняется в мгновение ока.
Затемнение.
1
Жизнь может измениться в мгновение ока.
Я всегда это знала. Сколько себя помню, всегда была уверена в истинности этого утверждения. Порой я чувствую приближение таких моментов, ощущаю некую ауру, словно бы предшествующую их приходу. Вот и сейчас что-то такое случится, я вижу. От адреналина кровь кипит в жилах, словно ракетное топливо. Сердце частит, как разогретый до предела мотор. Я готова к взлету.
Мне приказано терпеть, ждать, но я знаю: это решение неверное. Если я ворвусь туда первой, сразу, сейчас, то братья Голем у нас в кармане. Они думают, что все обо мне знают, и потеряли бдительность. А я три месяца продумывала, как и что. Я знаю, что делаю. Знаю, что права. Знаю, что братья Голем нервничают. Знаю, что имею право на этот штурм. Знаю, что лейтенант Сайкс здесь для показухи, чтобы покрасоваться перед репортерами, когда примчатся фургоны службы новостей. И чтобы убедить зевак голосовать за него на следующих выборах шерифа.
Он поставил меня сбоку от вагончика и велел ждать. Ни черта не соображает! Отмахнулся, когда я сказала, что боковой дверью братья пользуются чаще всего. Покуда Сайкс с Рамиресом следят за главным входом, братцы складывают денежки в мешок и готовятся улизнуть через боковой выход. Заляпанный для маскировки грязью джип Билли Голема стоит в сторонке. Для побега они наверняка возьмут внедорожник, а не легковой «Корвет», что поставлен на виду, у главного входа. Внедорожник где угодно пройдет.
Сайкс теряет драгоценное время. В вагончике с братьями Голем еще две девчонки. Запросто могут стать заложницами. Но если я ворвусь туда сейчас, пока они не следят за входом…
К черту Сайкса! Иду, пока эти уроды не натворили дел. В конце концов, расследование веду я. И ясно понимаю, что к чему.
Включаю переговорник.
– Ждать глупо. Они вот-вот рванут к джипу. Я иду туда.
– Проклятье, Эстес… – Это Сайкс.
Выключаю передатчик и швыряю его в заросли сорняков за вагончиком. Расследование мое. И штурм тоже. Я знаю, что делаю.
Иду к боковой двери и стучу так, как стучат все клиенты братьев Голем: два раза – один – еще два.
– Эй, Билли, это Элль. Мне надо.
Билли Голем распахивает дверь. Под кайфом, взгляд остекленевший: покушал собственной стряпни – метадона высшей очистки. В руке пистолет.
И тут громко хлопает передняя дверь.
Одна из девушек кричит. Проклятье!
– Легавые! – орет Бадди Голем.
Билли Голем целит прямо мне в лицо. Я делаю последний судорожный вдох…
А потом открываю глаза, и мне делается тошно при мысли, что я до сих пор жива.
Вот так начинается каждый мой день последние два года. Я снова и снова прокручиваю в памяти эту сцену, будто без конца смотрю одно и то же кино. Ничего в нем не меняется: ни единое слово, ни один кадр.
Я лежу в кровати и думаю, не вскрыть ли себе вены. Не вообще, когда-нибудь, а именно сейчас. Разглядываю свои запястья в мягком свете ночника – узкие, с хрупкими, как у птички, косточками, с тонкой, точно лепесток, кожей, под которой бьются голубые жилки, – и думаю, как сделаю это. Смотрю на тоненькие голубые линии, и они видятся мне демаркационными линиями. Пунктирами. Разрезать здесь .
Представляю себе острый кончик разделочного ножа. Свет от лампы заиграет на лезвии. Оно скользнет вдоль вены, и следом за ним хлынет на волю кровь. Красная. Мой любимый цвет.
Совсем не страшно. То, что уже случилось, куда страшнее.
Я гляжу на часы: 4.38 утра. Проспала четыре с половиной часа, ни минутой больше. Как обычно. Больше не выходит, и пробовать без толку.
Дрожа всем телом, спускаю ноги с кровати, встаю, накидываю на плечи синий бархатный халат. Мягкий, теплый, уютный. Все ощущения обостряются. Когда смерть близко, каждую секунду проживаешь, как целую жизнь.
Интересно, понял ли это Гектор Рамирес в последний миг перед тем, как умереть.
Каждый день об этом думаю.
Я скинула халат, вошла в ванную и сказала своему отражению в зеркале:
– Доброе утро, Елена. Выглядишь паршиво.
Слишком худая. Черные волосы cпутаны. Глаза слишком большие, слишком черные, без блеска, будто внутри нечему светить. Вот самая большая моя беда: отсутствие внутреннего содержания. Легкая асимметрия в моем лице была всегда – словно у разбитой в мелкие дребезги, а потом старательно склеенной фарфоровой вазы. Сейчас это то самое лицо, с которым я родилась, и все же немного не то. Чуть искаженное и до странности лишенное выражения.
Когда-то я была красивой.
Потянувшись к полочке за расческой, я нечаянно столкнула ее на пол и вместо нее схватила щетку. Так, начать с кончиков, постепенно поднимаясь выше, к корням. Будто лошади гриву расчесываешь – прядь за прядью, аккуратно распутывая узелки. Но смотреть на себя было уже выше сил. Кипя от злобы и негодования, я от души запустила щетку в волосы, не церемонясь, повела вниз, и щетка застряла в густой шевелюре.
Секунд сорок пять я пыталась ее вытащить, дергала во все стороны, не заботясь, что с корнями выдираю волосы. Потом громко чертыхнулась, в гневе смахнула с полки стакан и мыльницу, рванула на себя ящик и вытащила ножницы.
Обозленная, дрожащая, тяжело дыша, я остригла космы и высвободила щетку. Она упала на пол вместе с комом намотанных на нее черных волос. Напряжение в груди слегка отпустило. Тело обмякло, будто под прохладным дождиком. Я постепенно успокаивалась.
За десять минут я бесстрастно обкорнала остатки своей гривы – коротко, под мальчишку. То немногое, что осталось, небрежно взъерошила пятерней. Сойдет, в «Вог» я и похуже видала! Потом замела с пола клочья волос вперемешку с осколками стакана, высыпала все это с совка в мусорное ведро и вышла из ванной.
У меня всю жизнь были длинные волосы.
Утро выдалось зябкое, укутанное густым, стелющимся по земле туманом. Остро и сильно пахло влажной зеленью, землей и конским навозом. От канала, что протекал за полями, несло затхлой сыростью. Я вышла во дворик маленького дома для гостей, где жила, и глубоко вздохнула.
Три месяца назад я пришла сюда, как беженка. Безработная, бездомная, никому не нужная, нелюбимая, брошенная. И все это поделом. Два года я не работала по специальности, причем почти все это время скиталась по больницам, где доктора в меру сил старались поправить ущерб, нанесенный моему телу в тот день, у вагончика братьев Голем. Собрали по осколочкам кости, залатали разодранную кожу; словно трехмерную головоломку, заново вылепили левую сторону моего лица. А вот с психикой вышло не столь успешно.
Надо было что-нибудь с собой делать, покуда я не добралась до того самого ножа. И потому я ответила на объявление «Требуется конюх» в «Сайдлайнз», журнале по коневодству, который выходил два раза в месяц.
Странная штука жизнь! В предопределение верить не хочется. Если верить, надо признавать существование изощренно-жестокой высшей силы, иначе как объяснить насилие над детьми, извращенцев, СПИД, гибель хороших людей на боевом посту? Однако случайным поворотам судьбы я не устаю дивиться.
Оказалось, что телефонный номер из того объявления принадлежал Шону Авадону. Шона я знавала сто лет тому назад, во времена моего увлечения верховой ездой, когда я была балованной, взбалмошной девчонкой из Палм-Бич, а он – неуправляемым двадцатилетним шалопаем, который тратил семейный капитал на лошадей и безумные загулы с такими же смазливыми юнцами из Швеции и Германии. Мы дружили, и Шон часто повторял, что дружба с ним восполняет мне отсутствующие чувства юмора и стиля.
Семьи наши жили по соседству, на обращенном к озеру Уорт берегу узкого острова. Отец Шона был магнатом в области недвижимости, а мой – адвокатом всех самых влиятельных мошенников Южной Флориды. Землевладелец и крючкотвор, и у каждого по неблагодарному отпрыску. Мы с Шоном сблизились на почве родительского неодобрения и любви к лошадям. Друзья по несчастью, вдвоем против всего мира.
Все это казалось далеким, как полузабытый сон. Столько всего произошло с тех пор. Я уехала из Палм-Бич, исчезла из той жизни. Потом, выражаясь метафорически, прожила другую жизнь и умерла. А потом ответила на объявление «Требуется конюх».
Ту работу я не получила, но мне досталось другое. Как бы ни были заторможены мои реакции, я все же заметила жалость в глазах Шона, когда мы встретились в баре. Я была бледной тенью той девушки, которую он знал двадцать лет назад, – тенью столь жалкой, что даже из гордости не могла притвориться психически нормальной. Наверное, откажи он мне, это могло стать последней каплей. Если бы я вернулась домой, в съемную квартиру, то постаралась бы добраться до разделочного ножа.
Но Шон взял меня за шкирку, как бродячую кошку (очень часто повторяющееся в моей жизни сравнение), поселил у себя в домике для гостей и попросил подготовить к зимнему сезону пару коней. Утверждал, что моя помощь ему необходима. Его бывшая партнерша (по совместительству любовница) сбежала в Голландию с конюхом, а без помощника он как без рук. Послушать его, так выходило, будто он предлагает мне работу. А на самом деле это была просто отсрочка моего смертного приговора.
Прошло три месяца. Я все еще размышляла о самоубийстве, каждый вечер доставала из ящика прикроватного столика пузырек викодина и высыпала таблетки на ладонь. Я смотрела на них, пересчитывала и думала о том, что одной таблетки достаточно, чтобы утолить физическую боль, не оставлявшую меня ни на день после «инцидента», как называл это мой адвокат. (Инцидент – какое стерильное, опрятное слово! Маленькая неувязка, которую легко выделить из полотна жизни и удалить. Насколько не похоже на то, как воспринимала случившееся я.) Итак, одна таблетка утолит боль. Тридцать положат ей конец навсегда. А у меня набралось уже триста шестьдесят таблеток.
Каждый вечер я смотрела на них, затем ссыпала обратно во флакон, а флакон убирала на место. Так ни одной и не приняв. Мой ежевечерний ритуал.
А в качестве ежедневного ритуала я три месяца подряд приходила в конюшню Шона и занималась его лошадьми. Оба ритуала успокаивали меня, но совершенно по-разному. Таблетки были связаны со смертью, и каждый вечер, не приняв ни одной, я одерживала победу. А лошади ассоциировались с жизнью, и каждый проведенный с ними час был отсрочкой казни.
Довольно рано, еще в детстве, я пришла к выводу, что есть в моей душе лишь мне одной принадлежащее место, маленький островок покоя в самой глубине моего существа. Некоторые находят в себе этот «дом души» путем медитации, молитвы или занятий йогой. А мне он открывается, когда я верхом на лошади. Моя религия – искусство конной выездки.
Выездка – дисциплина, рожденная на поле боя в древние времена. Боевых лошадей учили точности движений, чтобы помочь седоку не только уйти от врага, но и атаковать. Спустя много веков поле брани сменилось ареной для показательных выступлений, а сама выездка превратилась в нечто вроде конного балета.
Неискушенному зрителю кажется, будто это очень легко и не требует никаких усилий. Опытный наездник сидит на лошади абсолютно неподвижно и не обращает на себя ни малейшего внимания зрителей, буквально сливаясь с фоном. На деле же и от коня, и от седока выездка требует больших усилий – и физических, и душевных. Разнообразных и сложных. Наездник должен приноравливаться к каждому шагу коня, к равновесию каждой клеточки его тела. Малейшее смещение веса всадника, еле заметное движение руки либо напряжение икроножных мышц влияет на качество выступления. Сосредоточенность должна быть абсолютной. Все остальное становится совершенно неважным.
Верховая езда была моей отдушиной в отрочестве, когда я чувствовала себя не властной над всем остальным в своей жизни. Когда я пошла работать, она помогала мне снимать стресс. А когда у меня вообще ничего не осталось, стала просто спасением. Верхом на лошади я чувствовала себя полноценным человеком, ощущала связь с тем самым жизненным центром внутри себя, который в остальное время был недоступен, и обретала душевное равновесие.
Мы с Д’Артаньяном скакали по песчаному кругу, разгоняя стелющиеся над землей последние клочья утреннего тумана. Мышцы коня напрягались и перекатывались под блестящей шкурой, копыта размеренно, как метроном, отбивали ритм. Я натянула левый повод, опустилась в седле и плотнее сжала икрами конские бока. Волна напряжения прокатилась от крупа по спине коня; он выгнул шею и медленно загарцевал. Казалось, он плывет подо мною, пружиня, словно огромный мягкий мяч; я чувствовала, что он мог бы взлететь, знай я, какое секретное слово шепнуть ему на ухо.
Мы остановились в центре круга, в так называемой точке Х. И мне стало радостно и покойно. Я бросила поводья на шею коню, ласково потрепала его по холке. Он наклонил голову и двинулся вперед, но вдруг стал как вкопанный.
На белом дощатом заборе, что шел вдоль дороги, сидела девочка. Она смотрела на меня с какой-то отчаянной надеждой. Даже если б я не заметила ее сразу, все равно почувствовала бы, что она там и ждет меня. Лет ей было около двенадцати. Волосы длинные, каштановые, совершенно прямые, аккуратно подобранные двумя заколками у висков. Маленькие круглые очки в черной оправе придавали ей крайне серьезный вид.
Я подъехала к ней, испытывая смутное, ничем не объяснимое чувство опасности.
– Чем могу служить? – спросила я у девочки.
Д’Арт раздул ноздри, фыркнул, готовый пуститься вскачь и спасти нас обоих от незваной гостьи. Наверное, надо было ему это позволить.
– Я ищу мисс Эстес, – решительно заявила девочка.
– Елену Эстес?
– Да.
– А ты?..
– Молли Сибрайт.
– Увы, Молли Сибрайт, мисс Эстес сейчас здесь нет.
– Мисс Эстес – это вы , – отчеканила девочка. – Я узнала вашего коня. Его зовут Д’Артаньян, как в «Трех мушкетерах». – Она осуждающе прищурилась. – Вы остригли волосы.
– Разве мы с тобой знакомы?
– Нет.
– Тогда откуда ты меня знаешь? – спросила я, чувствуя, как страх, словно горькая желчь, поднимается из груди вверх и подступает к горлу. Может, она приходится кем-нибудь Гектору Рамиресу и пришла сказать, что ненавидит меня? А может, ее выслали вперед для затравки, и вот-вот откуда ни возьмись выскочит кто-нибудь из старших родственников, чтобы застрелить меня или плеснуть кислотой в лицо?
– Я видела вас в «Сайдлайнз», – пояснила девочка.
Чувство было такое, будто я оказалась в центре действия незнакомой пьесы. Молли Сибрайт, видимо, пожалела меня, осторожно слезла с забора, подошла к Д’Артаньяну и протянула мне открытый на середине журнал. А сама встала рядом с конем – хрупкая, ладненькая, в аккуратных черных брючках и синей маечке с вышитыми вокруг выреза маргаритками.
Фотография была большая, цветная. Я верхом на Д’Артаньяне, за кисейной завесой утреннего тумана. Бока и круп коня ярко блестят на солнце. Волосы мои забраны в хвост.
Я не могла припомнить, чтобы меня фотографировали. Интервью я точно никому не давала, хотя, похоже, тот, кто писал, знал обо мне такое, чего я и сама не знала. Под снимком я прочла: «Частный детектив Елена Эстес на утренней прогулке верхом на своем Д’Артаньяне, в поместье Шона Авадона «Авадонис-Фарм» в Палм-Бич-Пойнт».
– Я пришла предложить вам работу, – сказала Молли Сибрайт.
Я обернулась к конюшне и позвала Ирину, удивительную русскую девушку, занявшую то самое место конюха, на которое претендовала я. Она вышла, как всегда, надутая и недовольная. Спешившись, я вежливо попросила ее отвести коня в денник. Ирина подхватила поводья, тяжко вздохнула, насупилась и томной походкой от бедра удалилась в конюшню.
Затянутой в перчатку рукой я взъерошила волосы, испуганно вздрогнув от того, какие они короткие. Под ложечкой ныло от напряжения.
– У меня пропала сестра, – продолжала Молли Сибрайт. – Я решила обратиться к вам, чтобы вы нашли ее.
– Извини, я не занимаюсь частными расследованиями. Это какое-то недоразумение.
– Почему тогда в журнале написано, что занимаетесь? – строго-укоризненно спросила девочка. Она мне не верила: я ведь уже один раз солгала ей.
– Не знаю.
– У меня есть деньги, – запальчиво сказала она. – Если мне двенадцать, это не значит, что я не могу нанять вас на работу.
– Ты не можешь нанять меня на работу, потому что я не частный детектив.
– А кто же вы тогда? – возмутилась Молли.
Сломленный, измотанный, жалкий бывший следователь. На ту жизнь, которую мне готовили родители, я наплевала, а из той, что выбрала сама, меня выбросили. Так кто же я теперь такая?
– Никто, – сказала я вслух, отдавая девочке журнал.
Но она его не взяла, а вместо этого отошла к кованой чугунной скамейке у края арены, отпила большой глоток воды из бутылки, что оставила там, и мрачно посмотрела на меня.
– У меня с собой сто долларов. Как задаток. Ваш рабочий день, наверно, имеет свою цену, и вам нужны будут деньги на текущие расходы. Я уверена, мы сможем как-нибудь договориться.
Из конюшни вышел Шон, прищурившись, взглянул вдаль, отставил обутую в сапог ногу и вытащил из-за пояса пару перчаток оленьей замши. Красавец мужчина! Хоть сейчас на рекламный плакат Ральфа Лорена.
Я неторопливо пошла через арену к нему. Теперь внутри уже не сжимался нервный ком, но закипала ярость. Ярость, а за нею – нарастающая паника.
– Что это такое, черт возьми?! – заорала я, с размаху ткнув его журналом в грудь.
Он отступил с оскорбленным видом.
– Кажется, «Сайдлайнз», но грудью я читать не умею, так что наверняка сказать не могу. Боже правый, Эл! Что ты сделала со своими волосами?
Я огрела его второй раз, посильнее, чтобы сделать больно. Шон выхватил у меня журнал и взглянул на обложку.
– Хиллтоп Джотто, жеребец Бетси Стейнер. Ты его видела? С ума сойти, какой красавец!
– Это ты сказал журналисту, что я частный детектив?
Шон пожал плечами.
– Они спрашивали, кто ты. Надо же было что-нибудь сказать.
– Нет, не надо! Ты ничего не должен был говорить!
– Эл, ради бога, это же всего-навсего «Сайдлайнз». Не бушуй.
– Мое имя в этом долбаном журнале прочли уже тысячи людей. Теперь тысячам людей известно, где меня искать. Тогда уж сразу бы намалевал мне на груди мишень позаметнее!
Шон помрачнел.
– Материалы о выездке читают только специалисты. Да и те лишь ищут свои имена в отчетах о соревнованиях.
– Теперь тысячи людей думают, что я частный детектив!
– А что я должен был им сказать? Правду?
Произнесено это было таким тоном, будто хуже и придумать нельзя. И я поняла, что, пожалуй, так оно и есть.
– А если, например, «без комментариев»?
– Не очень интересно.
Я кивнула на Молли Сибрайт.
– Эта девчушка приехала сюда нанимать меня на работу. Думает, что я смогу помочь ей найти сестру.
– А вдруг да сможешь?
Не хотелось говорить вслух очевидные вещи: я и себе-то самой помочь не могу.
Шон лениво, равнодушно повел плечом и отдал мне журнал.
– Времени у тебя вагон, чем тебе еще заниматься?
Из конюшни показалась Ирина, ведя под уздцы Оливера – высокого, изящного, красивого, ни дать ни взять Шон в конском обличье. Шон вскочил в седло, а я покосилась на Молли Сибрайт. Она сидела на скамье, сложив руки на коленках. Я развернулась и пошла в конюшню, надеясь, что девчушка оставит меня в покое и уйдет.
На четырехглавом крюке рядом со старинным шкафчиком красного дерева, где хранились средства по уходу за кожаными изделиями, висела сбруя Д’Артаньяна. Я взяла с рабочего столика маленькую влажную губку, намылила ее глицериновым мылом и принялась протирать ремни, стараясь сосредоточиться только на необходимых для этого простых движениях.
– Вы очень грубы!
Краем глаза я видела ее: она стояла на пороге, плотно сжав губы и вытянувшись в струнку, насколько позволяли полтора метра роста.
– Да, очень. Одно из удовольствий, которые я себе позволяю, – плевать на все.
– Вы не хотите мне помочь?
– Не могу, если б и хотела. Тебе нужна не я. Если у тебя пропала сестра, твоим родителям надо обратиться в полицию.
– Я уже была у шерифа. Там мне тоже не помогут.
– Ты сама? А что же родители? Им все равно, что твоя сестра пропала?
Молли Сибрайт впервые за время разговора замялась.
– Это сложно…
– Что ж тут сложного? Или она пропала, или нет.
– Эрин с нами не живет.
– А сколько ей лет?
– Восемнадцать. Она с родителями на ножах.
– Вот новость!
– С ней все в порядке. – Молли тут же встала на защиту сестры. – Она ничего плохого не делает, наркотиков не принимает. Просто имеет обо всем собственное мнение. И оно не совпадает с мнением Брюса…
– Брюс? Это кто?
– Отчим наш. Мама вечно на его стороне, какую бы чушь он ни порол. Эрин это бесило, вот она и съехала.
– Значит, по закону Эрин взрослый человек, живет одна и имеет право делать что захочет, – подытожила я. – Парень у нее есть?
Молли покачала головой, но глаза спрятала. Не была уверена в своей правоте или сочла, что соврать будет полезнее для дела.
– Почему ты решила, что она пропала?
– Утром в понедельник она должна была забрать меня к себе. Понедельник у нее выходной. Она работает конюхом на ипподроме у Дона Джейда. Он тренирует скакунов. У меня не было уроков. Мы собирались на пляж, но она так и не приехала за мной и не позвонила. Я сама позвонила ей на мобильный, оставила сообщение в голосовой почте, а она не перезвонила.
– Может, она занята, – возразила я, водя губкой вдоль сбруи. – У конюхов работы по горло.
Говоря это, я смотрела на Ирину, которая сидела на скамеечке, подставив лицо солнышку и лениво пуская в небо облака сигаретного дыма. У большинства конюхов работы по горло.
– Она бы в любом случае позвонила, – настаивала Молли. – На следующий день я сама поехала на ипподром. Это было вчера. А в конюшне Дона Джейда мне сказали, что Эрин там больше не работает.
Что ж, иногда конюхи увольняются. Или их увольняют. В один прекрасный день конюху может прийти в голову сделаться флористом, а еще через день – податься в нейрохирурги. С другой стороны, есть тренеры с замашками рабовладельцев, взбалмошные, как примадонны, меняющие конюхов как перчатки. Я знавала тренеров, которые дорожили конем больше, чем человеком, и требовали, чтобы конюх ночевал в конюшне подле нервного жеребца. И таких, которые увольняли по пять конюхов за неделю, тоже знавала.
Эрин Сибрайт, судя по всему, упрямица и спорщица, да и с мальчиками, как видно, любит погулять. Ей восемнадцать, наслаждается своей новообретенной самостоятельностью… Вот только почему я обо всем этом думаю, непонятно. Привычка, должно быть. Сыщик всегда сыщик. Правда, я-то уже два года как в полиции не работаю и впредь работать не буду.
– Похоже, у твоей Эрин собственная жизнь. Может, у нее просто нет сейчас времени на младшую сестру?
Лицо Молли Сибрайт помрачнело.
– Я же вам говорю, Эрин не такая. Не могла она просто взять и уехать.
– Из семьи ведь уехала.
– Меня она не бросила бы. Никогда.
Наконец-то Молли заговорила не как сорокадевятилетняя стерва-начальница, а как обычный ребенок. Растерянная, испуганная девчушка. Пришедшая ко мне за помощью.
– Люди меняются, – отрезала я, снимая сбрую с крюка. – Взрослеют. Наверно, пришла твоя очередь.
Эти слова попали точно в цель. За круглыми, как у Гарри Поттера, очками вскипели слезы. Я не позволила себе ни жалости, ни чувства вины. Не нужно мне ни работы, ни клиентов. Ни людей, которые вторгаются в мою жизнь с какими-то надеждами.
– Я думала, вы другая, – сказала Молли.
– Почему?
Она взглянула на журнал, который лежал на полке рядом с моющими средствами. На странице, будто на картинке из сна, парили в ленточках тумана мы с Д’Артаньяном. Взглянула – и ничего не сказала. Если и было у нее объяснение, то делиться им со мною Молли явно не желала.
– Молли, я не героиня. Мне жаль. Если тебе так показалось, очень жаль. Уверена, если твои родители не беспокоятся за сестру и полицейские не беспокоятся, то и беспокоиться тут не о чем. Я тебе не нужна, и слава богу, что это так.
Она не смотрела на меня. Постояла минуту, собираясь с силами, потом достала из маленького красного кошелька на поясе десятидолларовую бумажку, положила ее на журнал, вежливо произнесла:
– Спасибо, что уделили мне время.
После чего развернулась и вышла.
Я не бросилась следом. И не сделала попытки вернуть ей десять долларов. Просто проводила взглядом и подумала, что девочка эта будет повзрослее меня самой.
Краем глаза я увидела Ирину, изящно прислонившуюся к дверному косяку, будто стоять без опоры у нее не было сил.
– Вы хотите, я оседлать Фелики? – Она так и не научилась говорить по-английски правильно.
С работы Эрин Сибрайт, скорее всего, уволилась. Небось радуется сейчас жизни в компании какого-нибудь никчемного красавчика. Молли в такое верить не хочет, ведь это коренным образом изменило бы ее отношения с обожаемой старшей сестрой. В жизни полно разочарований. Молли еще предстоит понять, что так бывает со всеми: те, кого любишь, кому веришь, предают и бросают.
Ирина театрально вздохнула.
– Да, – кивнула я. – Седлай Фелики.
Ирина побрела к деннику, и тут я задала вопрос, ответа на который предпочла бы не получать.
– Ирина, ты что-нибудь знаешь о тренере скаковых лошадей по имени Дон Джейд?
– Знаю, – на ходу ответила она, даже не повернув головы. – Он убийца.
2
Среди лошадников встречаются люди двух типов: те, кто любит лошадей, и те, кто эксплуатирует и лошадей, и любящих их людей. На все хорошее и доброе в мире должен быть свой противовес. Лично мне всегда казалось, что зло с лихвой перевешивает, а добра ровно столько, чтобы утешить нас и не дать с головой погрузиться в пучину отчаяния. Но это всего лишь мое мнение.
Лошадьми занимаются лучшие из знакомых мне людей. Неравнодушные, самоотверженные, не жалеющие себя ради доверившихся им животных. Люди, которые умеют держать слово. Цельные, глубокие. Но лошадьми занимаются и гадкие, омерзительные моральные уроды. Способные солгать, обмануть, украсть, за грош продать родную мать, если это покажется им выгодным. Те, кто будет улыбаться в лицо и одной рукой хлопать по плечу, а другой – воткнет нож в спину.
Судя по Ирининым словам, Дон Джейд относился ко второму типу.
Утром в воскресенье – как раз перед тем, как Эрин Сибрайт не заехала за младшей сестрой, чтобы вместе отправиться на пляж, – скакового жеребца, которого тренировал Дон Джейд, нашли в деннике мертвым. По официальной версии, смерть произошла от удара током. По слухам же, не было такого несчастного случая, где обошлось бы без Дона Джейда.
Я залезла в Интернет и просмотрела сайты по коневодству, чтобы выяснить о Доне Джейде все возможное. Однако целостной картины не выстраивалось. Нужны были подробности, конкретные детали, и я знала, к кому за этим обратиться.
Если Дон Джейд относится ко второй категории лошадников, то доктор Дин Сорен безоговорочно попадает в первую. С доктором Дином я знакома всю жизнь. Все, что связано с лошадьми, известно ему до мелочей, в этом мире для него секретов нет. Свою ветеринарную карьеру он начал в незапамятные времена, лечил рысаков, а потом постепенно перешел на элитных выставочных лошадей. В нашем деле доктора Дина знают и уважают все. Правда, ветеринарную практику он оставил несколько лет назад, но я знала, где его найти. Теперь доктор дни напролет просиживал в кафе, которое было центром общественной жизни большой конюшни, купленной им у Пирсона.
Трубку сняла хозяйка кафе. Я назвала себя, попросила к телефону доктора Дина и услышала, как она через комнату кричит ему, а он кричит в ответ: «Какого черта ей надо?»
– Скажите, что мне надо спросить его кое о чем.
Женщина и это прокричала.
– Так какого черта она не приедет сюда и не спросит меня живьем? – загремело в трубке. – Или стала такой важной птицей, что уж и навестить старика некогда?
Таков доктор Дин. Назвать его очаровательным или любезным язык не поворачивался, но он – один из лучших людей, которых я знаю. Нехватку мягкости у него с лихвой восполняют душевная целостность и благородство.
Ехать к нему мне не хотелось. Собственно, Дон Джейд заинтересовал меня лишь из-за отзыва Ирины. Простое любопытство. Недостаточно сильное, чтобы подвигнуть меня на общение с людьми. У меня не было ни малейшего желания покидать мое убежище, особенно в свете опубликованной в «Сайдлайнз» фотографии.
Грызя уже объеденные до мяса ногти, я отправилась домой.
Дин Сорен видел меня всякой, ибо знал почти с рождения. Когда мне было двенадцать, в зимний сезон он раз в неделю брал меня с собой на вызовы в качестве ассистента. Мы с мамой на тот сезон поселились в «Поло-клубе», чтобы я могла каждый день заниматься верховой ездой с личным тренером. У меня был репетитор, так что расписание уроков в школе не нарушало моего графика подготовки к выступлениям на соревнованиях. И вот каждый понедельник – выходной для наездников день – я подкупала репетитора и удирала на обход с доктором Дином, чтобы держать ему лоток с инструментами и стирать грязные бинты. Родной отец никогда не проводил со мною столько времени. Я в жизни не чувствовала себя такой нужной.
Теперь воспоминания о той зиме особенно задели меня за живое. Я не могла припомнить, когда в последний раз ощущала себя нужной кому-то. Да и когда в последний раз хотела этого. Но зато я прекрасно помнила, как катила рядом с доктором Дином в его огромном «Линкольне», переоборудованном в передвижную ветлечебницу.
Вероятно, именно это воспоминание подвигло меня взять ключи от машины и тронуться в путь.
В одном из амбаров на принадлежащей доктору Дину земле обитали охотники и скаковые наездники, а в другом – мастера по выездке. Контора, личная конюшня доктора Дина и кафе располагались в большом здании между ними.
Кафе было без всяких затей – столики под навесом да барная стойка. За центральным столиком в резном деревянном кресле, как старый король на троне, восседал доктор Дин и потягивал что-то из украшенного бумажным зонтиком бокала.
Подходя к кафе, я чувствовала легкое головокружение. Отчасти от страха увидеть его – или, вернее, что он меня увидит, – а отчасти боясь, что сейчас меня окружат люди, начнут глазеть и спрашивать, в самом ли деле я занимаюсь частным сыском. Однако в кафе никого, кроме Дина Сорена да женщины за стойкой, не оказалось. Из амбаров тоже никто не высовывался.
Доктор Дин встал, буравя меня пронзительным, как лазерный луч, взглядом. Он был рослый, стройный, совсем уже седой, с длинным, испещренным морщинами лицом. Лет ему было под восемьдесят, но силы и энергии по-прежнему не занимать.
– Что это с тобой такое? – воскликнул он вместо приветствия. – Химиотерапия, что ли? От таблеток волосы повылезли?
– Я тоже очень рада вас видеть, доктор Дин, – пожимая ему руку, ответила я.
Док взглянул на женщину за стойкой.
– Марион! Приготовь для девочки чизбургер. Вид у нее – краше в гроб кладут.
Нимало не смутившись, Марион взялась за дело.
– У кого работаешь? – спросил меня доктор Дин.
Я села на дешевенький складной стул, такой низкий, что я сразу почувствовала себя маленькой. Или, может, так действовал на меня доктор Дин.
– У Шона выездкой занимаюсь.
– Сил у тебя, по-моему, и на пони не хватит.
– Я в порядке.
– Черта с два! – отрезал он. – Кто сейчас у Шона ветеринар?
– Пол Геллер.
– Он идиот.
– Конечно, он – не вы, доктор Дин, – дипломатично сказала я.
– Представляешь, Пол сказал Марго Уайтэкер, что ее кобыле нужна «звукотерапия». Теперь она по два часа в день держит бедную животину в наушниках, проигрывает ей «звуки природы».
– Вот Марго и занятие.
– Лошади нужно, чтобы Марго к ней не совалась. Вот что ей на самом деле нужно, – буркнул доктор, отхлебнул из бокала с зонтиком и вперил взгляд в меня. – Давненько не видел тебя, Елена. Хорошо, что ты вернулась. Тебе необходимо быть с лошадьми, они тебя приводят в порядок. С лошадьми всегда точно знаешь, что к чему и где твое место. Жизнь обретает смысл.
– Да, – кивнула я, нервничая под его пристальным взглядом. Вдруг он захочет поговорить о моей прежней работе, о том, что случилось два года назад? Но он не стал. Расспрашивал о нынешних лошадях Шона, потом мы стали вспоминать тех, на которых мы с Шоном ездили когда-то. Марион принесла мне чизбургер, и я послушно принялась за еду.
– По телефону ты говорила, что хочешь о чем-то спросить, – сказал док, когда я доела.
– Вам что-нибудь известно о Доне Джейде? – брякнула я.
Дин прищурился.
– Зачем он тебе?
– С ним связалась одна знакомая моих друзей, и мне это показалось странновато.
Густые седые брови Дина поползли вверх. Он смотрел мимо меня, за скаковую конюшню, где на кругу два наездника гоняли своих лошадей через ярко раскрашенные барьеры. Издалека кони казались изящными и легкими, как резвящиеся на лужайке олени. Красота животного проста и чиста. А вот в осложненном человеческими дрязгами, корыстью и алчностью спорте, куда мы втягиваем коней, чистоты и простоты очень мало.
– Ладно, скажу, если тебе интересно. Дон вечно пытается сделать из дерьма конфетку.
– Что это значит?
– Давай пройдемся, – предложил доктор. Видимо, лишние слушатели были ему не нужны.
Я вышла следом за ним через служебный вход к ряду маленьких паддоков. Три из них были заняты лошадьми.
– Мои подопечные, – пояснил доктор Дин. – Двое непонятно почему захромали, а у третьей – тяжелый случай язвы желудка.
Облокотясь на забор, он посмотрел на лошадей, вероятно спасенных им из-под ножа коновала. Я подумала, что в других загонах, наверное, найдется еще с полдюжины таких же бедолаг.
– Они отдают нам все, что могут, – продолжал доктор. – Изо всех сил стараются с толком выполнять то, о чем мы их просим – вернее, требуем. А взамен хотят только одного: чтобы о них заботились как следует, с душой. Представь, если б люди были такими.
– Представила, – эхом откликнулась я, хотя представить такого не могла. Больше десяти лет я проработала в полиции. Характер этой работы, люди и события, с которыми я имела дело, напрочь выжгли во мне идеализм. И то, что Дин Сорен рассказал о Доне Джейде, лишь утвердило меня в моем низком мнении о роде человеческом.
Оказалось, что за последние двадцать лет имя Джейда дважды упоминалось в связи со случаями обмана страховых компаний. Идея заключалась в том, чтобы убить бесценную элитную лошадь, у которой обнаружились какие-то изъяны, затем убедить хозяина подмахнуть заявление, что животное умерло своей смертью, и получить шестизначную страховку.
Я смутно помнила, что большой скандал разгорелся в восьмидесятых годах, когда некоторые из влиятельных в скаковом бизнесе персонажей были замечены в этом неблаговидном деле. В прессе поднялась шумиха. Несколько человек надолго сели, в их числе известный во всем мире тренер и один коневладелец, наследник богатейшей компании сотовой связи. Богатство никогда и никого не избавляло от жадности.
Дин рассказал, что Джейд тогда ухитрился остаться в тени, хотя был помощником тренера в конюшне, где таинственным образом погибли лошади. Ему так и не предъявили никаких обвинений и прямо его имя с этими смертями не связывали. Когда разразился скандал, Джейд уволился с прежнего места и несколько лет провел во Франции, тренируя лошадей для чемпионата Европы.
Постепенно страсти вокруг убийства лошадей улеглись. Дон Джейд вернулся в Штаты и нашел пару богатых клиентов, чтобы с их помощью начать свое дело.
Казалось бы, непостижимо, как мог субъект с репутацией Дона Джейда остаться в профессии, но всегда есть новые владельцы, не знающие биографии тренера, да и людей, которые не верят тому, чему не хотят верить, тоже немало. Кроме того, есть много таких, кому просто-напросто все равно. И таких, кто ищет обходные пути, если считает, что это принесет деньги или славу.
В результате клиенты у Дона Джейда не переводились, особенно щедро платили ему за подготовку лошадей к Зимнему конному фестивалю. В конце девяностых среди этих лошадей появился скакун по кличке Титан. Он был талантлив, но, к несчастью, отличался дурным, неуправляемым нравом. У него была репутация буяна и задиры. Титан стоил своему хозяину уйму денег, но всякий раз, будто нарочно, саботировал попытки оправдать затраченные на него средства. Несмотря на способности, его рыночная стоимость падала. Хозяин Титана, коммерсант с Уолл-стрит Уоррен Келвин, в то время потерял целое состояние на акциях. И вдруг в один прекрасный день Титан умер, и страховая компания выплатила Келвину круглую сумму в 250 000 долларов.
По состряпанной Джейдом и его главным конюхом официальной версии, той ночью Титан чего-то напугался, ударился в панику, стал рваться из денника, сломал себе переднюю ногу и умер от болевого шока и потери крови. Но с этой версией не стал мириться один из бывших работодателей Джейда. Он утверждал, что смерть Титана – не случайность, что коня задушили по приказу Джейда, а ногу он сломал в панике, когда его душили.
Некрасивая вышла история. Страховая компания немедленно потребовала эксгумации, и Келвин сделался объектом пристального внимания прокурора штата Нью-Йорк. Тогда он отозвал свой иск к страховой компании, и расследование закрыли. Нет иска – нет и дела. До эксгумации тоже так и не дошло. А Уоррен Келвин перестал заниматься лошадьми.
Дону Джейду снова удалось развеять слухи и подозрения. На ночь убийства у него было надежное алиби: девушка по имени Алисон, которая у него работала, подтвердила, что в то время, когда погиб Титан, была с ним в постели. Джейд признался в супружеской неверности, потерял семью, но продолжал тренировать лошадей. Старые клиенты либо поверили в его непричастность, либо ушли, но завелись новые, ничего не подозревающие.
Отдельные куски этой истории я сама уже нашла в Интернете и восстановила по Ирининым россказням. Однако мнение о Джейде основывалось на услышанном от других конюхов, а эти сведения, похоже, были сильно приукрашены и густо приправлены неприязнью. Лошади – кровосмесительный бизнес. В рамках отдельно взятой дисциплины (скачек, выездки) все знают всех, и половина народу трахалась с другой половиной, в прямом или в переносном смысле. Для ревности и обид лучшей почвы не придумаешь. А сплетни могут быть злонамеренны.
Но я знала: если информация исходит от Дина Сорена, верно каждое слово.
– Печально, что такой тип до сих пор при деле, – заметила я.
Доктор Дин пожал плечами.
– Люди верят, во что хотят. Дон обаятелен, да и на треке его лошади выделывают черт знает что. А победителей, Елена, как известно, не судят. Особенно в нашем деле.
– Конюх Шона сказал мне, что в прошлые выходные у Джейда снова погибла лошадь.
Доктор Дин кивнул.
– Да, я знаю. Звездный. Говорят, перекусил провод висевшего в деннике вентилятора и сгорел заживо.
Пациентка с язвой желудка подошла к нашему углу паддока и потянулась головой к своему спасителю, желая, чтобы ей почесали шею. Я рассеянно почесала ей под подбородком, не сводя глаз с Дина Сорена.
– А вы что думаете?
Он заскорузлой старческой рукой погладил кобылу по голове – бережно, будто ребенка.
– Я полагаю, что у бедняги Звездного было души больше, чем таланта.
– Думаете, Джейд убил его?
– Неважно, что думаю я, – ответил доктор. – Важно лишь то, что можно доказать. – Он поглядел на меня теми самыми глазами, которые так много видели (или могли увидеть) во мне. – А что говорит твоя знакомая? Ну, та, что работает у него.
– Ничего, – сказала я, и у меня противно заныло в животе. – Кажется, она пропала.
Итак, утром в понедельник Эрин Сибрайт, работавшая конюхом у Дона Джейда, должна была заехать за своей младшей сестрой, чтобы вместе с нею отправиться на пляж. Она так и не появилась, и с тех пор у семьи не было от нее никаких вестей.
Я кружила по комнатам домика для гостей и грызла съеденный до мяса ноготь на большом пальце. В полиции округа никого не обеспокоили тревоги двенадцатилетней девочки. Сомнительно, чтобы там интересовались личностью Дона Джейда. Родители Эрин Сибрайт, скорее всего, тоже ничего о Джейде не знали, иначе из всех Сибрайтов Молли не оказалась бы единственной, кто бросился за помощью.
Десятидолларовая бумажка Молли валялась теперь на моем маленьком письменном столике, рядом с портативным компьютером. Внутри аккуратно сложенной банкноты я обнаружила самодельную визитную карточку: имя Молли и адрес на голубом прямоугольничке нарисованного конверта, полосатая кошка на почтовой марке. Внизу карточки был аккуратно выведен номер телефона.
Пять лет назад, в ту ночь, когда погиб Титан, Дон Джейд спал с одной из своих подчиненных. Интересная у него привычка – трахать конюхов. Впрочем, среди тренеров такое хобби не у него одного. Я вспомнила, как Молли прятала глаза, когда говорила, что у сестры не было парня…
Я отошла от письменного стола расстроенная и неспокойная. Хоть бы мне не ездить к доктору Дину, хоть бы никогда не знать того, что я узнала про Дона Джейда! Мне хватает своих неприятностей и без Молли Сибрайт с ее семейными проблемами. Мне бы собственную жизнь распутать и привести в порядок, ответить на свои вопросы, найти себя – или честно признать, что искать-то нечего.
Если я не смогу найти себя, как искать кого-то еще? Снова проваливаться в кроличью нору, словно Алиса в Стране чудес, не хотелось совсем. Я стала заниматься лошадьми, потому что видела в этом спасение. Но при чем тут Дон Джейд и иже с ним? При чем тут люди, которые способны подставить лошадь под удар током или засунуть в ноздри животному мячики для пинг-понга, чтобы оно задохнулось, как жеребец Уоррена Келвина, Титан?!
Так вот как это делается: мячики для пинг-понга в ноздри… У меня защемило в груди от жуткой картины: конь в панике бьется в деннике, бросается на стены, отчаянно пытаясь уйти от судьбы. Я видела выпученные от ужаса глаза, слышала грохот, когда Титан прянул назад и ударился о стену, затем страшный сухой треск ломающейся кости… Кошмар казался абсолютно реальным, звуки буравили мозг изнутри. Меня затошнило, горло сжалось, и я испугалась, что сейчас сама задохнусь.
Дрожа и обливаясь потом, я вышла во дворик. Интересно, как меня характеризует тот факт, что за все время работы следователем мне ни разу не стало дурно от того, что€ одно человеческое существо сделало с другим, а мысль о жестоком обращении с животным вывела из равновесия сразу?
Свежий прохладный вечерний воздух постепенно прогонял из моей головы жуткие картины. У Шона были гости – я видела, как они сидят в гостиной, разговаривают, смеются. Свет свечей лился сквозь высокие окна, отражался в темной воде пруда. Шон и меня приглашал на ужин, но я послала его куда подальше: все еще злилась за то, что он так подставил меня в «Сайдлайнз». И вот я сейчас стою во дворике, а он небось рассказывает приятелям о живущем у него на задворках частном детективе! Дилетант хренов, развлекает мною своих дружков из Палм-Бич. И даже в голову ему не приходит, что играет с моей жизнью.
И что с того, если он же ее и спас?..
Вспоминать об этом я не хотела. Думать о Молли Сибрайт и ее сестре – тоже. Владения Шона до сих пор были моим убежищем, но теперь мне казалось, будто полдюжины невидимых рук хватают меня, дергают за одежду, щиплют… Чтобы скрыться от них, я направилась по мокрой от росы лужайке к конюшне.
Конюшню Шону строил тот же архитектор, который проектировал большой дом и флигель для гостей. Мавританские арки по бокам создавали крытые галереи; крыша была зеленая, черепичная, потолки – из тика. Светильники вдоль центрального прохода были выполнены в стиле арт-деко. Конюшня обошлась Шону в такую сумму, какую мало кто тратит на жилой дом.
Это было чудесное место, и по ночам я часто приходила сюда, чтобы успокоиться. Ничто не умиротворяет меня так, как вид лошадей, хрупающих вечером сено. У них простая жизнь. Они знают, что им ничто не грозит. День кончается, и они верят, что наутро снова встанет солнце.
Владельцам своим они верят безгранично. И потому совершенно беззащитны.
Оливер отвернулся от яслей, высунул голову из денника и ткнулся носом мне в щеку. Потом прихватил зубами воротник моей старой джинсовой рубахи и как будто улыбнулся, довольный своим озорством. Я обняла его большую голову, втянула в себя запах… А когда сделала шаг назад, высвободив воротник, конь посмотрел на меня безмятежно и ласково, как малый ребенок.
Наверно, я бы заплакала, если б была способна на это физически. Но нет, не могу.
Возвращаясь к домику для гостей, я по пути заглянула в окно гостиной. Там, похоже, не скучали – улыбались, смеялись, блаженно щурились на огоньки свечей. Интересно, что я увидела бы, случись мне заглянуть в окно дома Молли Сибрайт? Мать и отчим, вероятно, спокойно обсуждают будничные дела; Молли им чужая из-за своего острого, недетского ума и тревоги за сестру. А она, наверное, сейчас думает, кого теперь просить о помощи.
Когда я вошла в дом, огонек автоответчика мигал. Я нажала клавишу, приготовившись услышать голос Молли Сибрайт, но испытала легкое разочарование, узнав, что мой адвокат просит меня перезвонить как-нибудь, когда будет свободная минута. Кретин! С тех пор, как я уволилась из полиции, мы вели бесконечную тяжбу за мою пенсию по инвалидности. (Которая мне была совершенно не нужна, но полагалась, потому как я получила увечье на работе. И неважно, что я сама была виновата, да и травмы мои по сравнению с тем, что случилось с Гектором Рамиресом, сущий пустяк.) Какого черта он за столько времени сам не разобрался в ситуации? Зачем ему я?!
И остальным тоже – зачем им я?..
Войдя в спальню, я села на кровать, достала коричневую пластмассовую бутылочку с викодином и высыпала на столик таблетки. Как всегда, пересчитала их и каждую потрогала пальцем. До чего я докатилась, если подобный ритуал мне необходим, если мысль о том, чтобы наглотаться таблеток, – или о том, что сегодня ночью я их не приму, – может успокаивать?
Боже правый, кому в здравом уме и твердой памяти я могу быть нужна?
Разозлясь на себя, я ссыпала таблетки в бутылочку и убрала в ящик. Я ненавидела себя за то, что оказалась такой слабой. Но, с другой стороны, сколько времени я ошибочно принимала собственную избалованность за силу, скрытность за независимость, безрассудство за смелость…
Жизнь – скверная штука, когда в тридцать лет понимаешь: все, что тебе казалось в себе самой правильным и заслуживающим восхищения, на деле всего лишь ложь для самоуспокоения.
Я загнала себя в угол, а как выбраться – не знала. Не знала, смогу ли придумать себя заново. Вряд ли на это хватит силы воли. А на то, чтобы прятаться в своем маленьком, тесном чистилище, сил не нужно.
Я вполне понимала, как я жалка. И много ночей за последние два года провела в раздумьях, не лучше ли умереть, чем быть жалкой. Но до сих пор всякий раз решала, что нет, не лучше. Пока ты жива, по крайней мере есть шанс исправиться.
Интересно, думает ли сейчас о том же самом Эрин Сибрайт? Или уже слишком поздно? Или она нашла для себя единственный вариант, когда смерть предпочтительна и выбора нет?
Я долго работала в полиции. Сначала в Уэст-Палм-Бич патрулировала кварталы, где правонарушение считается такой же работой, как любая другая, а наркотики можно купить на улице, среди дня. Потом в Уайсе узнала все до мелочей о проституции и порнографии. И, наконец, несколько лет занималась наркотиками в полиции округа. Я очень хорошо представляла себе, что бывает с молодыми женщинами, которым случилось оказаться не в том месте и не в то время. В Южной Флориде широкий выбор мест, где можно избавиться от трупа или скрыть любые грязные тайны. Уэллингтон – оазис цивилизации, но за его границей начинается территория, где время остановилось. Болота и леса. Поросшие колючим кустарником пустоши и поля сахарного тростника. Грунтовые дороги, неотесанные коренные жители, подпольные лаборатории по производству наркоты в фургонах, которым уже двадцать лет как место на свалке. Черная зловонная вода в каналах – и аллигаторы, готовые закусить любым мясом.
Может, именно там Эрин Сибрайт ждет того, кто ее спасет? Может быть, она ждет меня? Да поможет ей бог. Я туда не хочу.
Я пошла в ванную, вымыла руки и плеснула водой в лицо. Чтобы остудить вдруг вспыхнувшее чувство долга. Прохладу воды ощутила только правая сторона лица.

Хоуг Тэми - Темная лошадка => читать книгу далее


Надеемся, что книга Темная лошадка автора Хоуг Тэми вам понравится!
Если это произойдет, то можете порекомендовать книгу Темная лошадка своим друзьям, проставив ссылку на страницу с произведением Хоуг Тэми - Темная лошадка.
Ключевые слова страницы: Темная лошадка; Хоуг Тэми, скачать, читать, книга и бесплатно