Левое меню

Правое меню

 Грассо Патриция - Семья Деверо - 1. Горец и леди 

 


Следователь пробежал по рукописным строкам принесенного «документа».
В нем содержалось то самое признание, записанное якобы со слов участника антигосударственного заговора и скрепленное его собственноручной подписью. В качестве последней следовало считать какую-то закорючку, напоминающую отдаленно одну из букв арабского алфавита. Маньковский поднял голову от «документа» и направил внимательный долгий взгляд на сидящего перед ним с поникшей головой, опущенными на колени потерявшими силу руками крестьянина. Знал ли тот, что своей закорючкой подписал себе смертный приговор?
– Вы говорите по-русски? – обратился, наконец, следователь к задержанному.
Азербайджанец поднял голову, повернулся в сторону Маньковского и тихо проговорил:
– Совсем мало, начальник…
Тогда Александр спросил оперуполномоченного:
– Вы принимали участие в задержании этого человека?
– Конечно, вместе с товарищем Потаповым и еще одним нашим – Рюминым.
– А переводчик, понятые были при этом?
– Чепуха все это, тут дело ясное – враг народа. У нас и доказательства имеются, – опер усмехнулся, – довольно убедительные. Работаем без брака.
– Насчет брака поговорим потом, а сейчас пригласите, пожалуйста, Потапова и переводчика.
– А как же этот? – опер кивнул в сторону азербайджанца.
– С этим я справлюсь.
Оперуполномоченный оценил взглядом статную фигуру следователя и удовлетворенный вышел в коридор.
Потапов не заставил себя ждать. Прихватил он с собой и местного чекиста, отлично знающего азербайджанский язык.
Первый вопрос начальника опергруппы был:
– Что-нибудь неясно?
– Многое, – коротко ответил Маньковский.
– Не понимаю, – протянул удивленно Потапов.
– Все ваши действия при задержании этого человека проведены с нарушениями закона. Надеюсь, мне не нужно перечислять, какими? Вы не первый год в наркомате…
– Но есть приказ наркома.
– Приказ наркома еще не закон.
– Ну, знаешь…
– Думаю, наши пререкания сейчас не к месту. Садитесь, Потапов. Проведем допрос подозреваемого, как того требует закон.
Маньковский достал из своей сумки пачку отпечатанных типографским способом бланков, положил один из них перед собой и обратился к переводчику:
– Объясните этому человеку, что отвечать на все вопросы он должен ясно, точно и, самое главное, правдиво. Желание скрыть какие-либо факты, обмануть следствие наказывается законом. Я жду от него только правды.
И началась привычная для Александра процедура. В присутствии переводчика задержанный почувствовал себя увереннее, страх постепенно покидал его поверженную в смятение душу, на почве родного языка речь обретала стройность. И все же слово порой опережало мысль. Человек сбивался, нередко повторял одно и то же, перескакивал от одного эпизода к другому. Чувствовалось, со всем жаром своего южного темперамента он пытается доказать следователю свою невиновность. Откуда было знать этому крестьянину, что не он должен что-либо доказывать, а, наоборот, ему. Что любые сомнения следователь обязан толковать в его пользу. Зато знал это Маньковский и потому упорно ставил вопросы, которые должны были или подтвердить, или опровергнуть то, что написано в признании. Азербайджанец отрицал все. С таким поведением подозреваемых Александр встречался часто, оно было присуще и уличенным во всем преступникам, и людям, впоследствии оправданным. Само по себе, с точки зрения следствия, оно означало лишь одно: нужны веские доказательства по каждому факту, а значит, нужно и время для кропотливой работы. Все это и высказал Маньковский Потапову. Тот вскипятился:
– Как – нет доказательств? А винтовка, спрятанная в саду, зарытая под алычой? Это что, не доказательство? Сейчас мы ее доставим. Маркарян! – Потапов обратился к переводчику. – Сбегай-ка к Ахмедову, возьми винтовку. Скажи, ту, что мы привезли с первого задержания. Он знает.
Винтовка английского образца была доставлена. Потапов удовлетворенно улыбался, дескать, моя взяла. Следователь взял оружие в руки и показал его задержанному:
– Эту винтовку нашли в вашем саду?
– В моем.
– Так она ваша?
– Нет, первый раз ее увидел…
– Как же вы объясните ее появление в вашем саду?
– Не знаю, начальник.
Маньковский внимательно рассмотрел оружие. Да, на его поверхности, особенно на металлических частях, виднелись крохотные комочки земли. Но… они были вкраплены в свежую смазку. Факт сам по себе мало что говорящий, но Александр вспомнил рассказ шофера Мусы об оружии, вывезенном из арсенала, и теперь он обретал уже иную окраску.
Кроме того, Потапов подтвердил, что при обыске понятых не было. А значит, винтовка не доказательство. В этот момент раздался звонок телефона. Голос уполномоченного звучал строго.
– Что ты там с этим первым задержанным долго возишься? Раскручивай веревочку – время не ждет.
Маньковский вздохнул:
– А мне как раз время и нужно. Нескладно все с этим арестом получилось…
– Это ты о чем? Не понимаю. Давай-ка быстро ко мне!..
Разговор с уполномоченным вышел бурным. Тот буквально был взбешен: так хорошо начатую операцию тормозит какой-то следователь. Доказательства ему требуются, точное соблюдение закона! Какого черта! Маньковский сказал, что дело по крестьянину-азербайджанцу начнет он сам, с нуля. Ему нужно время и помощники. Ну и дурак же! Где этому следователю знать, что все идет по плану, что в свое время Черный парень и его люди развезли и укрыли, где надо, английское оружие, что заранее составлены свидетельские показания на лиц, неугодных товарищу Багирову, что маховик операции раскрутился, остановить машину перемалывания человеческих судеб уже невозможно. А как быть с дураком? Убрать его надо, чтобы не портил обедню. И после согласования с наркомом в тот же день Маньковский был отозван в Баку.
4.
– Э, милейший, считайте, что вы ничего не знаете о нашем го роде, – Ибрагимбеков, хозяин дома, где остановился Сатов, покачал головой. – Три-четыре дня в те недолгие командировки, когда приезжали к нам, разве они могли дать возможность узнать все прелести Шемахи. Кстати, по-нашему, по-азербайджански, город зовется – Шамахы, или, если хотите, Аш-Шамахиты, по-арабски. Да-да, и в арабском мире слава нашего города гремела. – Голос местного председателя коопторга, а в прошлом мелкого торговца, у которого Николай квартировал по рекомендации районного отдела НКВД, источал мед. Вязкие, приторные фразы текли бесконечной струей. Говоривший выдавливал их из себя, почти не прилагая усилий, как зубную пасту из мягкого тюбика.
– Так вот, любезнейший, – хотел было продолжить Ибрагимбеков, но его голос заглушил шум резко затормозившего автомобиля.
Сатова словно пружина подбросила. Ни слова не сказав хозяину и оставив его в недоумении от такого невежества, младший лейтенант рванулся во двор. И уже несколько секунд спустя усаживался в кабину грузовика.
– Трогай, ямщик! К отделу! – лихо скомандовал он водителю.
– Так туда ехать нет необходимости, – охладил его шофер.
– Как так? – лихость Николая сменилась недоумением.
– Вот вам пакет, там, как мне передал начальник, все четко обозначено: куда ехать и зачем.
Сатов торопливо разорвал конверт, вынул аккуратно сложенный лист бумаги и принялся за чтение. По мере чтения выражение его лица резко менялось. Наконец до Сатова дошел смысл написанного. В лаконичном приказе уполномоченного наркомата предписывалось немедленно произвести обыск и арестовать председателя райисполкома Ибрагимова. Указывался точный адрес. Внизу подпись. И все…
Никакого разъяснения, никакого документа на право осуществления крайних процессуальных действий, какими является как обыск, так и арест. От него попросту требовали задержать и доставить в тюрьму известного всей республике революционера, главу местной Советской власти, которого привык видеть в президиумах, чьи портреты красовались на демонстрациях здесь, в Шемахе, и в Баку.
В жизни каждого человека наступает момент выбора. Связан он бывает с самыми различными обстоятельствами, поставленными целями. Чаще всего – это житейские ситуации, поиски приложения своих сил, решение каких-либо прикладных задач. Но нередко мы сталкиваемся с выбором высшего порядка, нравственным, когда решение требует пристального взора внутрь самого себя, когда все зависит от того, что заложено в тебе, в чем суть твоя, какие истины ты проповедуешь, во имя чего живешь. Главная опора такого выбора – жизненная позиция, главный компас – совесть. Там, в кабине грузовика, стрелка этого чуткого прибора металась в груди молодого оперуполномоченного, как будто попал он в зону магнитной аномалии.
Бьется совесть, подсказывает: «Дай команду водителю ехать в управление, к уполномоченному, откажись выполнять противозаконный приказ, совершить произвол». А что-то другое, что лежит ближе к желудку и трепыхается трусливо, нашептывает слова Зобина: «Действуй решительно, без сентиментов. Помни – перед тобой хитрый враг».
Будь что будет: или грудь в крестах, или голова в кустах! – так рассудил в конце концов самолюбивый боксер и продиктовал шоферу адрес. У того, как несколько минут назад у Сатова, вопросительно вскинулись брови, но рассуждать водитель не привык и потому просто снял машину с тормоза и нажал газ.
Так началась операция, существенно повлиявшая на дальнейшую судьбу молодого человека, захлопнувшего дверцу душной кабины грузовика. С первым оборотом автомобильного колеса он пересек черту, разделявшую служение закону от беззакония. Сатов выбрал последнее. Именно тогда, в августе тридцать седьмого, он ступил на путь попрания права и человеческого достоинства. Многое потеряет на этом пути, даже имя свое, получив взамен кличку Боксер. А пока, переполненный гордостью за столь лестное доверие, – иначе уже и не расценивал арест такой крупной персоны без согласования с прокуратурой, – Сатов торопил шофера:
– Жми, Мурадян, жми|
Ибрагимов жил на окраине города. И двор его знал здесь каждый: уж очень приметным был ориентир – могучий иберийский дуб. Местные жители, среди которых Ибрагимов пользовался бесспорным авторитетом, частенько с завидной доброжелательностью говаривали:
– Наш раис (председатель) может спать спокойно, такой богатырь его охраняет.
Под тенью дуба остановилась машина опергруппы. Сотрудники НКВД быстро, без суеты покинули кузов. Вышел из кабины и Сатов. Бросив оценивающий взгляд на ворота, ажурно выполненные в духе национального орнамента из металлических прутьев, оперуполномоченный подумал: «Придется вышибать». Однако ошибся. Подошедший к калитке сотрудник легким толчком открыл ее. Не встретил непрошеных гостей и привычный в этих краях лай собаки. Вокруг царила тишина, вполне естественная для этого раннего часа. Должно быть, сон еще властвовал в доме. Но за витражом веранды Сатов заметил два лица – мужское и женское, прильнувшие к стеклу. Издали трудно было разобрать, кто это. Скорее всего, хозяева. Действительно, в ту ночь ни Ибрагимов, ни его жена не спали. Уже с вечера начались в городе аресты.
Председатель ждал прихода незваных гостей.
Вот они идут, крадучись, по его двору… Крепко сбитый коренастый молодой человек в форме рванул дверь веранды на себя и энергично шагнул к хозяевам,
– Ваша фамилия? – обратился он к мужчине.
– Мне бы хотелось выяснить… – начал было Ибрагимов.
Но человек в форме резко оборвал его:
– Позвольте нам выяснять, ваше дело – отвечать на вопросы.
– Но…
– Какие могут быть «но», прошу вас назвать свою фамилию.
– Ибрагимов, председатель исполкома Шемахинского райсовета.
Сатов обратился к женщине, которая в состоянии, близком к обмороку, стояла, тесно прижавшись к мужу.
– Вы подтверждаете, что этот человек – Ибрагимов?
Женщина кивнула.
– Так вот, Ибрагимов, вы арестованы как руководитель повстанческой вредительской организации.
Чуть слышно вскрикнув, женщина рухнула на пол. Ибрагимов подхватил ее под руки и, пытаясь поднять, прокричал:
– Да помогите же мне!
– Романов, – скомандовал Сатов, – займитесь женщиной, вынесите ее во двор, на воздух. А тебя, недобитый контрик, – это уже относилось к Ибрагимову, – прошу пройти в комнату. – Младший лейтенант подтолкнул председателя в спину. – Там и поговорим…
– Я протестую! – твердо произнес Ибрагимов, едва они прошли в гостиную. – Прошу предъявить ордер на арест.
Сатов предполагал такой ход развития и потому вместо ответа поднес к лицу Ибрагимова свой могучий кулак.
– Вот мой ордер!
Председатель от неожиданности отпрянул назад и оказался возле письменного стола. Пытаясь удержать равновесие, протянул к нему руку, но в тот же момент ощутил на ней тяжелую ладонь.
– Не баловать! – это произнес оставшийся в гостиной вместе с Сатовым оперативник.
– Правильно, Ткаченко, – подхватил Сатов, – небось к ящику с оружием тянулся.
– Какое оружие? – возмутился Ибрагимов. – И вообще, я хочу позвонить…
– Позвонить? Пожалуйста…
Председатель снял трубку, но она молчала. Видя растерянного хозяина, младший лейтенант улыбнулся: он знал, что в подобной ситуации телефон заблаговременно отключается.
– Не будем терять времени, Ибрагимов, укажите, где спрятано оружие, сдайте добровольно документы, относящиеся к деятельности вашей организации.
– Бред какой-то. Какая может быть организация, какое оружие?..
В этот момент Ткаченко выдвинул ящик стола, пошарил там и с нескрываемой радостью достал оттуда миниатюрный браунинг.
– А це шо таке?
Ибрагимов повернулся в сторону оперативника и, увидев в его руке пистолет, обреченно произнес:
– Конечно, оружие. Именное, подарок Кирова. И патронов к нему нет. Храню на память.
Лицо Сатова побагровело. Он зло произнес:
– Я же тебя предупреждал: делай все добровольно. А ты обманывать вздумал? Вот сейчас перетряхнем твой дом…
Председатель безнадежно махнул рукой – делайте, что хотите.
Выдвинули все ящики письменного стола, внимательно просмотрели каждую бумажку, удостоверились, нет ли где тайника. Затем принялись за книжные шкафы. Здесь работы предстояло не на один час – хозяин любил книги. Зашелестели страницы, затрещали корешки переплетов. Привычные шумы, будничное по тем временам занятие этих облеченных властью людей. Сатов изучал записные книжки, полученные от сотрудников: фамилии, адреса, телефоны могут о многом сказать. Подыскивая место, где бы расположиться поудобнее, он обратил внимание на небольшой круглый столик, стоявший у окна. Подумал: то, что надо. Благо и стул рядом. Подошел к нему и увидел лежавший на столе серый конверт. На нем лишь одно слово: «Ибрагимову».
Конверт оказался нераспечатанным. Это несколько смутило младшего лейтенанта и он обратился к председателю:
– Что за письмо?
Председатель поднял голову:
– Не имею представления, его принес вчера поздно вечером неизвестный человек.
– Почему же вы не ознакомились с ним?
– Не до него было, работал над материалами предстоящего заседания исполкома.
– Довольно странно: чужой человек приносит вам, считай ночью, послание неизвестно от кого, а вы даже не соизволили его прочесть.
– Я уже сказал, не до того было.
– Ну, а мне до того… – С этими словами Сатов разорвал конверт, вынул сложенный вдвое листок из ученической тетради, торопливо развернул его. Мелкий машинописный текст заставил учащенно забиться сердце.
«Ждем тебя в условленном месте. Б. приезжает сегодня. К акту все готово».
Вот она, улика! Вот он – тот самый террористический акт, о котором его предупреждали в наркомате! Значит, прав Зобин! Осиное гнездо здесь.
Зажав плотно в ладонь левой руки бумажку, Сатов двинулся к председателю. Тот, заметив на лице младшего лейтенанта судорогу неукротимой злости, вдавил свое хрупкое тело в кресло так, что его почти не стало видно. От внимания Сатова это не ускользнуло, и он рявкнул:
– Встать!
Председатель неожиданно для себя, помимо своей воли, тотчас распрямился и с негодованием крикнул:
– Перестаньте орать на меня. Я – хозяин в этом доме.
– Хозяев народ вымел из страны еще в семнадцатом году. А ты, сволочь, – враг народа.
– Как вы смеете!»
– Смею! На – читай! – и оперуполномоченный сунул под нос Ибрагимову злополучную бумагу.
Дрожащими от чрезвычайного нервного напряжения руками председатель принял ее, пробежал глазами текст.
– Это провокация…
– Провокация? Так ведь ты сам, гад, признался, что письмо принесли именно тебе.
– Правильно, принесли, но я даже не вскрывал его. Подумайте сами, если бы мне предназначалось послание, я бы немедленно ознакомился с ним, а не ждал сотрудников НКВД. Не лежало бы письмо всю ночь на столике, на самом видном месте…
Сатов перебил говорящего:
– Дело в том, что его принесли тебе сегодня, как раз перед нами, и наш неожиданный приезд помешал тебе вскрыть конверт…
– Это все чепуха!
– И то, что человек приходил, тоже чепуха?
– Приходил. Но я его не знаю, первый раз видел.
– Врешь! – снова на крик сорвался Сатов. – Назови фамилию и адрес человека, приходившего с письмом.
– Не знаю никакой фамилии, – упорствовал Ибрагимов, – и требую немедленно прекратить весь этот кошмар. – Он передохнул и твердо закончил: – Доставьте меня к прокурору. С вами разговаривать не имею ни малейшего желания.
– К прокурору, сволочь? А может быть, сразу в Москву?! – волна сумасшедшей ярости, нараставшая в Сатове по мере того, как крепло упорство председателя, выплеснулась наружу. – Контра проклятая! Мерзость! Вот тебе прокурор! – С этими словами он нанес Ибрагимову свой мощный коронный удар.
5.
По улице Кирова, жестко продуваемой крепчающим с приближением осени каспийским ветерком, шли навстречу друг другу симпатичная пара и молодой мужчина в форме НКВД.
На пересечении с улицей 28 апреля, как раз возле кинотеатра «Низами», построенного четыре года назад в конструктивистском стиле, они встретились. И приятно удивились. Первым протянул руку Маньковский:
– Здравствуйте, Николай. Позвольте представить мою супругу. Зовут ее – Татьяна.
Сатов, кинув быстрый оценивающий взгляд на молодую женщину, приветливо улыбнулся:
– Рад познакомиться. А я – Николай, но люблю, когда просто Коля.
– Коля так Коля, – согласилась Татьяна и в этот момент лукавые искорки вспыхнули в ее больших синих глазах. – а вам не кажется, ребята, что не случайно судьба столкнула нас именно в этом месте?
Мужчины удивленно переглянулись.
– Сразу вижу, ничего вам не кажется. Эх вы, фантазии у вас ни на грош, а еще – чекисты. Скажите-ка, сколько выходных было у вас в этом году?
– У меня, вроде, четыре, – первым ответил Александр.
– С тобой все ясно, – перебила жена. – Ты всегда под рукой, а вот как с выходными у нашего холостяка?
– Тоже не густо. Пожалуй, сегодняшний – второй.
– Вот такая арифметика! – Татьяна покачала головой. – Никуда не годится. И хуже всего, что и в свободные дни сидим мы, как сычи, по домам, все книжки умные читаем или версии свои бесконечные строим. Так ведь, товарищи?
Мужчины согласно кивнули.
– И вот наконец-то решили мы прогуляться по городу. Надеюсь, Коля не на службу спешил? Нет? Вот и замечательно. Значит, идем по городу и встречаемся…
– У кинотеатра, – докончил фразу Александр.
– А там идет «Волга-Волга», – прибавил Николай.
– Вот и замечательно. Поняли наконец, что судьба столкнула нас, чтобы мы совершили коллективный поход в «Низами». Кто против?
Таких не нашлось, и троица направилась к кассам. Однако здесь ее ожидал неприятный сюрприз – короткая надпись: «Билеты проданы» и солидная толпа желающих попасть на фильм. Заметив враз вытянувшиеся физиономии мужа и его коллеги, Татьяна решила взять инициативу на себя.
– Ждите, ребята, есть у меня здесь свой человек, раньше у нас в райкоме комсомола работал. Может быть, уговорю дать контрамарки на приставные места для «рыцарей революции». – Сказала и упорхнула к служебному входу.
А у Маньковского что-то испортилось настроение после слов: «рыцари революции». Это заметил Сатов, но понял по-своему.
– Ты что это потускнел? Или не хочешь посидеть, посмеяться?
– Не в этом дело. Как тебе объяснить, неладное что-то у нас на службе творится. Но не здесь об этом говорить.
– Так давай отойдем в сторонку, тем более уже и к папироске потянуло. Кстати, у тебя «Беломор» есть? Я лишь «Звездочку» успел купить.
– Папирос у меня нет. – Маньковский пристально посмотрел на пышущее здоровьем и оптимизмом лицо Сатова, подумал: у этого человека нет проблем и добавил: – А поговорим как-нибудь в другой раз. Заходи к нам в гости, побеседуем.
– В другой так в другой. Только мне кажется, все у нас как надо, как заведено. Правда, полосами: то белая, то черная. Вот послушай. Недавно в Шемахе подумалось, что накрыла меня черная туча. Брал я одного террориста. Вроде бы и улики нашли и кое-какие показания на него имелись, а он уперся, все отрицает. Пришлось слегка прижать…
– Каким же образом? – поинтересовался Маньковский. Сатов замялся было, но затем, решив, что перед ним все же свой человек из одного ведомства, объяснил:
– Врезал правой по уху. Запсиховал, не сдержался.
Маньковского передернуло: он вспомнил боксерский удар Сатова, представил поверженного «террориста» и произнес укоризненно:
– Как же ты мог?
– Смог, и весь сказ. Самому противно стало. Но ведь враг же, гад ползучий.
– М-да, – Маньковский уклонился от оценки поступка сослуживца. Сатов расценил его молчание как приглашение к продолжению рассказа.
– Одним словом, переживаний в тот день хватило. Но что более всего удивило, когда доложил уполномоченному о случившемся, он меня не то чтобы отругал, похвалил даже. За решительность действий. И, как он выразился, «за принципиальную позицию по отношению к врагу». Вот ведь какая петрушка. И это еще не все. Не успел я вернуться из командировки в Баку, как меня вызвал Зобин. И представь, зачитал мне приказ о зачислении следователем в ваш отдел.
– Следователем? – удивленно произнес Маньковский. – А у тебя что, юридическое образование?
– Какое к черту образование, я десятилетку и то по вечерам заканчивал. И курсы не проходил. Об этом я прямо сказал Зобину. А он знаешь, что мне ответил? Образование юридическое, дескать, ерунда. Вся юриспруденция на буржуазном базисе строилась. Для следователя НКВД главное – политическое чутье и классовая ненависть. Так прямо и врезал.
– У тебя, надо понимать, все это имеется? – Маньковский начал заводиться.
И неизвестно, по какому бы руслу пошел дальше разговор, если бы не появилась радостная Татьяна. В ее высоко поднятой руке трепыхали на ветру билеты.
6.
Сатов в ожидании вызова в полном обмундировании лежал на кровати поверх одеяла. В дверь комнаты вот уже в который раз заглянула озабоченная мать:
– Николенька, ты бы разделся да вздремнул чуток.
– Не могу, мама, за мной вот-вот должны приехать.
И только успел это сказать, как раздался звонок. Сатов энергично вскочил и, слегка отстранив мать от двери, бросился в прихожую. Успел лишь крикнуть:
– Буду, видимо, утром…
Перескакивая через ступеньки знакомой уже лестницы наркомата, Сатов спешил на третий этаж, к Зобину. Одна мысль беспокоила в этот момент младшего лейтенанта: каким-то будет первое дело? Но до хозяина – еще метров двадцать коридора, а по нему навстречу Сатову двигалась довольно странная группа: двое дюжих молодцов-сотрудников тащили тело какого-то человека. Руки его, подхваченные за предплечья конвоирами, висели, как плети, ноги волочились по ковровой дорожке. Вся эта кажущаяся нелепой в столь чинно-строгом заведении процессия преграждала путь торопившемуся следователю. Тем более, что она вдруг остановилась возле огромного, почти в человеческий рост, портрета Вождя. Тот, который казался безжизненным, невероятным усилием воли вырвался из рук тюремщиков и кинулся на колени перед картиной. Вскинул голову и пересохшими, окровавленными губами зашептал:
– Дорогой товарищ Сталин, не виноват я, ни в чем не виноват. Как перед богом клянусь: верен я партии и вам. Честно служил народному делу… – Человек закашлялся. Конвоиры застыли, не решаясь оторвать арестованного от беседы с Вождем – вдруг не так будут истолкованы их действия. Воспользовавшись их замешательством, стоящий на коленях узник спешил высказаться. Хрипом вырывалось у него из груди. – Клевета все, бред… Не могу я больше, не могу… Спаси меня или убей… Не виновен я, не виновен…
Завороженный этим жутким зрелищем, Сатов подошел поближе и узнал того, кто стоял перед портретом. Дрожь пробежала по спине: ведь это же Геокчиев, старый чекист, с ним ходил он против банд, хлеб-соль делил, спал под одной шинелью.
– Геокчиев? – невольно вырвалось у следователя.
Тот повернул окровавленное лицо на новый голос. Узнал говорящего и… слезы потекли из его глаз, смешиваясь на щеках с кровью.
– Коля, Коленька!.. Ты же знаешь меня, как брата… Замучили меня… Расстрел мне грозит… Скажи наркому, не виноват я ни в чем… Скажи Зобину…
Пришедшие в себя конвоиры подхватили Геокчиева и потащили его по коридору дальше. А в ушах Сатова все еще звучали слова: «Не виноват я…» Николай вытер ладонью испарину, проступившую на лбу, и медленно двинулся к кабинету начальника отдела.
– Где шляетесь столько времени? – жестким вопросом встретил его всегда до того вежливый Семен Захарович. – Или мне за вас прикажете работу делать? Арестованный давно дожидается, конвой простаивает, а товарищ следователь соизволит все еще прохлаждаться после выходного дня.
– Да я… – попытался было оправдаться Сатов, – здесь, в коридоре задержался.
Зобин не скрыл удивления:
– И что же это может такое произойти в нашем коридоре?
– Товарища Геокчиева встретил…
– Кого-кого? – как-то странно переспросил капитан, и лицо его начало наливаться краснотой, – Геокчиева? Какой же он вам товарищ, если он враг народа, если по трем делам проходит? Если стенка его ждет?!
– Так ведь мы с ним бандитов брали, так сказать, бок о бок работали. А он тут – избитый весь и на коленях перед Вождем.
Зобину показалось, что он ослышался.
– Перед кем, перед кем? – переспросил он.
– Возле товарища Сталина. Встал на колени и клянется, что ни в чем не виноват.
«Ну и ночь сегодня, прямо как у Гоголя, со всякой чертовщиной», – подумал Семен Захарович и от этой мысли, от той нелепицы, что услышал от Сатова, почему-то вдруг повеселел. Следователи замечали такое за своим начальником – за день его настроение менялось так часто, как погода на Каспии, и всегда пытались угадать: на бурю ли в данный момент или на ясно. Исходя из этого, либо спешили в его кабинет, либо старались спрятаться.
Сатов об этом не знал и потому, заметив изменение в настроении хозяина кабинета, истолковал его по-своему, в оптимистическом плане и, осмелев, произнес:
– А может быть, поторопились с Геокчиевым?
Улыбка вмиг исчезла с лица Зобина. Он пристально уставился на Сатова, выдержал паузу, а затем с ехидством проговорил:
– Что, жалко его стало?
– Жалко, – простодушно подтвердил следователь.
– Так, так. Значит, ты из жалостливых. Увидел кровь и размяк. Услышал у святого портрета клятву Иуды и поверил в его безгрешность. Сатов, ты, часом, не сектант?
– Что вы! – почувствовав неладное, поспешно ответил следователь.
– Так, может быть, ты не только, как сам сказал, сотоварищ Геокчиева по боевым походам, но, и единомышленник? – голос капитана становился все более зловещим, а это ничего хорошего не предвещало. – Кстати… – Зобин начал рыться в бумагах, лежащих на столе. Нашел, видимо, что нужно, пробежал глазами и продолжил: – Кстати, Муранов не был с тобой в походах?
– Муранов? – удивился Сатов. – При чем здесь Муранов?
– А разве тебе не знакома эта фамилия?
От неожиданности происходящего до Николая не сразу дошел смысл вопроса. А когда он понял, о чем речь, испарина вновь выступила на лбу, и холодок опять побежал по спине.
– Муранов – муж моей двоюродной сестры, – произнес он упавшим голосом.
– А ведь он на днях арестован… – Зобин положил Голову на сдвинутые вместе ладони рук и в упор уставился на следователя. – Так как все это прикажешь понимать? Одного врага народа жалеешь, а другого, с которым, что называется, жил бок о бок, проморгал… Или, может быть, укрыл?
Сатов не выдержал, перебил начальника:
– Муранова-то я последний раз два года назад видел, можете проверить…
– Проверили уже. Контактов ты с ним давно не имел. И я бы не напомнил тебе о нем. Но вот этот сегодняшний случай с Геокчиевым… – Зобин опять уставился на Сатова. У того похолодело в груди. Сильные руки дрожали, лицо стало белее полотна. Капитан понимал, в каком состоянии новый следователь. И наслаждался этим. «Вот теперь ты полностью заглотишь крючок. Великое дело – страх: горделивых львов превращает в послушных шавок, – думал Семен Захарович, глядя на повергнутого в смятение следователя. Но как опытный психолог понимал: в этом деле нельзя перегнуть палку, можно и совсем сломать человека, а ему в отделе тряпки не нужны.
– Ну, да черт с ним, с Геокчиевым, дерьмом оказался, не достоин твоего сочувствия, перейдем лучше к делу…
Пружина страха начала понемногу отпускать Сатова. В глазах, еще секунду назад наполненных неподдельным испугом, появился заискивающий огонек, губы искривились в подобострастной улыбке, на лице читалось откровенное: забудьте, что я здесь плел, я готов на всё. И это немое выражение беспредельной преданности не ускользнуло от цепкого взгляда капитана.
– Дело непростое, связанное с Шемахинскими событиями. Ведь вы в этой операции принимали участие? – Зобин прекрасно знал это, но вопрос задал с целью встряхнуть немного приходящего в себя подчиненного, включить в разговор.
– Так точно, товарищ капитан, задерживал председателя исполкома, – по-военному отрапортовал Сатов.
– Да-да, конечно. Вы же мне докладывали. На этот раз против ник у вас, – вроде бы невзначай Зобин перешел на вы, давая понять, что вновь, как и прежде, полон уважения и доверия к своему молодому коллеге, – довольно серьезный. Некий Каландаров.
– Это армянин, что ли? Ветврач? – вставил вопрос осмелевший от такой перемены в настроении хозяина Сатов.
– Так вы и его знаете?
– Встречались. Как-то коней к нему больных доводилось приводить.
– Видимо, давно это было. Последнее время он лечением не занимался, районной ветлечебницей заведовал и попутно… заражал скот.
– Так его же к стенке надо!
– И мы так думаем. Только дело пока не закончено. Степанов начинал и довольно успешно, но вот незадача – заболел, А этот шемахинский «коновал» теперь от всех своих показаний отказывается. Дожать его надо… Так что не будем терять дорогого времени. Арестованный с конвоем ждут вас.
Зобин ударил ладонью по столу, давая понять, что разговор закончен. Сатов четко, по-строевому развернулся и направился к двери, но его догнал вопрос капитана:
– Номер кабинета не забыл?
– Никак нет! – резко повернув голову в сторону начальника, бодро проговорил следователь.
…Вызвав по телефону конвой с арестованным, Сатов поудобнее устроился за просторным столом. Положил руки на подлокотники крепко сделанного из мореного дуба полумягкого кресла, откинулся на спинку и сквозь гимнастерку с удовольствием ощутил прохладу кожаной обивки. Неторопливо оглядел кабинет, включил настольную лампу и произнес чуть слышно, почти про себя: «Солидно!»
Раздался стук в дверь. – Арестованный Каландаров доставлен! – доложил конвойный.
Сатов выпрямился в кресле, одернул портупею и сухо произнес:
– Введите!
Конвойный пропустил вперед себя среднего роста смуглого мужчину с изможденным лицом. Неуверенной походкой уставшего человека он подошел к столу и, заметив на нем графин с водой, тихо попросил:
– Не нальете стаканчик?
Вставший с кресла Сатов потянулся было к графину, но вдруг вспомнил: жажда у этого подследственного не случайна. Он знал, что многих, особенно несговорчивых, арестованных кормят селедкой, чтобы пить хотели. И давать воды или не давать ее – целиком зависело от поведения их на допросе. Рука следователя изменила направление, пальцы ее забарабанили по служебной папке с делом обратившегося с просьбой человека.
– Садитесь! – приказал ему Сатов.
Понявший все, подследственный опустился на стул.
– Ваша фамилия?
– Каландаров. Там же все написано. – Ветврач мотнул головой в сторону папки. – Правда, другой следователь вел мое дело, но я надеюсь, что вы с ним ознакомились.
Сатов должен был признаться себе, что за те полчаса, что прошли между разговором с Зобиным и приходом Каландарова, он больше времени уделил знакомству с кабинетом, чем с делом. Однако и в папке-то лежало всего ничего: два донесения осведомителей, несколько протоколов допросов подследственного, свидетелей, причем первые не подписанные ветврачом, какие-то статистические справки, судя по всему, касающиеся численности скота за разные годы. Не было в деле ни санкции прокурора на арест, ни соответственно оформленного протокола обыска. Последнее, правда, не удивило нового следователя. А что насторожило, то это отсутствие даже признаков каких-либо доказательств, прямых улик.
«Значит, – подумал Сатов, – нужно, как выразился Зобин, дожимать. Да так, чтобы этот тип ночью же подписал признание в том, что сознательно травил колхозный скот, заражал его бешенством. Другого пути нет. Иначе и сам окажусь в камере».
Младший лейтенант положил перед собой чистый лист бумаги, взял ручку.
– Так будем говорить, Каландаров?
Ветврач понял, что от человека, отказавшего ему в глотке воды, ничего хорошего ждать нельзя, а потому сидел, сжавшись в комок, и молчал.
– Вы что, не слышите меня? Я спрашиваю: будете давать показания? – повторил следователь.
– Не о чем мне говорить, – выдавил наконец из себя Каландаров.
– Как не о чем? Вот ваши сослуживцы утверждают, что вы под видом прививок от бешенства, наоборот, заражали этой болезнью скот.
– Ерунда. Я уже говорил на допросах.
– Допустим, кто-то вас оговаривает, но вот в сводках, – отложив в сторону чистый листок, Садов взялся за папку, – вот здесь цифры ясно говорят: падеж скота резко увеличился…
– Не моя вина в том. Кормов не хватило.
– Так… Увиливаете от ответственности. Но здесь знакомый вам человек заявляет, что вы принимали участие в заседании право-троцкистского центра и получили задание травить скот.
– Этот человек был знакомым. Теперь он сволочь, провокатор! Дайте мне воды, прошу вас, гражданин следователь.
– За что же тебе воды давать? – Сатов, видя упорство ветврача, начал терять выдержку. – Не за то ли, падла троцкистская, что ты страну без мяса и молока оставить хотел, чтобы люди наши голодали?
– Я всегда честно служил людям.
Следователь вскочил с места и, обогнув стол, подбежал к Калан-дарову, наклонился над ним.
– Ты хоть понимаешь, гад, что своим отказом подписываешь себе смертный приговор. Ведь только чистосердечное признание и правдивые показания о сообщниках могут смягчить твою участь, дурак. Получишь десяток лет лагерей, но жить будешь.
– Зачем жить, если чести не будет.
– Чести? О какой чести ты говоришь, террорист, отравитель! Душить вас надо. Всех, всех до единого.
– Так душите, – неожиданно поднялся с места Каландаров и гордо поднял голову.
И Сатов сорвался, он дважды нанес удары по этой упрямо вскинутой перед ним голове, слева и справа. Каландаров опрокинулся на пол, ударившись при этом затылком о край стола. Кровь брызнула фонтаном. Не на шутку испуганный следователь кинулся к двери.
– Конвойный, – заорал он. – Фельдшера сюда, быстро!
…А Зобин, оставшийся один, сидел обуреваемый невеселыми думами. В свое время его ознакомили с телеграммой, что послал с юга Вождь. В ней, в частности, говорилось об абсолютной необходимости назначить Ежова во главе органов внутренних дел, так как возглавляемый Ягодой ОГПУ отстает на четыре года. Выходит, как виделось Зобину, все становилось на плановую основу: есть отставание, значит, есть и план. А раз есть план, значит, должны быть и свои ударники. Он, Зобин, должен значиться среди них. С приходом Ежова и впрямь показатели «плана» полезли вверх. Машина уничтожения начала стремительно набирать обороты. И в этом, тридцать седьмом году, репрессии достигли апогея. Страна усилиями конъюнктурщиков от пропаганды виделась наводненной шпионами, двурушниками, террористами. Громкие процессы, начавшиеся в Москве, волнами расходились по стране. Но здесь, на периферии, все обстояло значительно сложней. Зобин завидовал тем своим коллегам, чьим трудом ставились столичные спектакли. Его восхищало, как в тяжких грехах сознавались крепкие ленинцы, испытанная гвардия революции, сознавались не только в мрачных застенках, но и на открытых процессах, где скрипели перья зарубежных публицистов, где стрекотали камеры кинохроникеров разных стран. То есть на виду и на слуху всего мира. Он не мог не знать, что сказывались здесь «физические методы воздействия», но главное – кидался в московских процессах почерк профессионалов следствия, психологов допроса, тех, чья интеллектуальная софистика ускоряла созревание обвиняемых до необходимых кондиций. У него не было под рукой таких сотрудников, которые могли бы ставить психологические манки, позволяющие вести допрос в искательно-добросердечном тоне, убеждающих в том, что у следователя одна забота, как уберечь подследственного от наветов злобствующих недругов и сделать его послушным своей воле, поймать в сеть. Не было у него под рукой и мастеров, которые могли бы так повернуть ход следствия. Все чаще приходилось пускать в дело костоломов. Один из них, так сказать, свежеиспеченный не без его, Зобина, участия должен был сейчас появиться.
Несколько минут назад начальнику СПО сообщили, что Сатов чуть было не угробил в своем кабинете подследственного. Того самого, Каландарова. Едва врачи отходили. Вот-вот Сатов откроет дверь и сунется со своей тупой, стянутой страхом физиономией. Что ему сказать? Что же ты, болван, творишь? Трибунала захотел? У нас в кабинетах умирать не должны. Пусть в лагерях дохнут, в тюрьмах, но не у нас. Бить можно, но умеючи. И обязательно в присутствии коллег, чтобы могли подтвердить, что действовал ты в порядке самообороны. Не получится из тебя следователь, придется гнать из органов тебя. Так должен был сказать Зобин. Но когда посеревший от страха Сатов предстал перед ним, произнес совсем иное:
– Ну и удары у тебя, дружок. Оставь тебя один на один с подследственным, так ты сразу представляешь себя на ринге. Обязательно добить человека хочешь. Нет, так дальше не пойдет. От самостоятельного ведения следствия отстраняю тебя. Но будешь все время под рукой… Понял?
– И кабинет прикажете сдать?
– При чем здесь кабинет? – переспросил капитан. Но, догадавшись, что все дело в амбиции этого нескладного сотрудника, засмеялся и добавил: – Останется за тобой. Только не забудь повесить там боксерские перчатки.
Что делать, в отсутствие «профессионалов-софистов» Зобину приходилось думать о костоломах.
7.
Уже два часа, как Маньковский сидел в своем кабинете над материалами, относящимися к делу Алекпера Султанова, инженера, обвиняемого во вредительстве при строительстве железной дороги Баку – Шемаха. И два часа не мог толком понять, что конкретно вменяется в вину этому человеку, с которым в эту ночь предстояла первая встреча.
Несколько дней после отзыва из Али-Байрамлы следователь, по существу, находился в простое, исполнял кое-какие отдельные поручения руководства. От основной работы он был практически отстранен и реально ждал «перемещения по службе». Но вот накануне днем Зобин вызвал его к себе и спросил:
– Вам известно что-нибудь по стройке железнодорожной линии на Шемаху?
– Вроде бы читал в газетах о происшествии, случившемся на магистрали.
– Точнее, о происшествиях.
– Возможно, как-то не акцентировал на этом внимания.
– А надо бы, не забывайте, что работаете в органах, на которые партия возложила обеспечение порядка.
– Но я-то, честно признаться, думал, что железные дороги – это по ведомству НКПС…
Зобин резко перебил следователя:
– Плохо думали. Есть все основания полагать, что речь идет о вредительстве. Ряд работников, связанных со строительством, арестованы. Оперативники хорошо поработали. Группе следователей предстоит в кратчайший срок, – капитан подчеркнуто громко произнес последние слова, – оформить материалы и передать дело в трибунал.
«Вот ведь как, – подумал Маньковский, – не провести тщательное расследование, а оформить материалы, будто с делопроизводителем разговаривает».
На том и закончился разговор с начальником. И вот теперь Александр сидел над делом Султанова и все больше убеждался в том, что шито оно белыми нитками. «Веские аргументы» при ближайшем, даже самом поверхностном рассмотрении оказывались обыкновенной «липой». Знакомая картина: показания так называемых свидетелей не подкреплялись ни одним сколь-либо убедительным доказательством. Вот один из путевых обходчиков пишет, что на его участке после первого же прохода поезда разошлись рельсы. Конечно, плохо, что рельсы новой дороги расходятся, но где акт экспертизы, в коей бы указывались причины такого ЧП?
Экспертизы нет. Причастность Султанова к этому происшествию никакими документами не подтверждена. Сам подозреваемый на первом же допросе упрямо твердил, что к этому участку пути никакого отношения не имел. Проверить достоверность этого его заявления даже не удосужились. В другом случае Султанова обвиняли в крушении поезда, но там, как помнил Маньковский, произошел оползень. Можно ли это вменить в вину инженеру? Видимо, да. Не предусмотрел противооползневой защиты, не подумал об укреплении полотна. Но во всем этом надо тщательно разбираться. Чем дальше углублялся Маньковский в документы, тем больше укреплялся в мнении, что следствие нужно начинать сызнова. С тщательной проверки первого поступившего сигнала. С этой мыслью он потянулся к телефону, чтобы отменить доставку арестованного.
А некоторое время спустя Маньковский уже был в кабинете Зобина. Визит следователя вызвал у капитана нескрываемое удивление.
– Это с какой стати вы здесь? Насколько мне помнится, я вас не вызывал.
– Товарищ капитан, дело Султанова – липа…
Зобин не дал следователю договорить:
– Да вы в своем ли уме? Над этим делом работали опытнейшие наши сотрудники!
– Значит, плохо работали, – возразил Маньковский, – Нет ни улик, ни доказательств, лишь показания свидетелей, да и то противоречивые. Можете убедиться сами. – Следователь положил перед начальником папку. – Суд вернет нам это дело.
– Не с луны ли вы свалились, лейтенант? Какой суд! По той статье, по которой обвиняется Султанов, не суд, а тройка выносит приговор.
– Думаю, что и в тройке сидят все же неглупые люди, на чем они будут основываться, принимая решение о судьбе человека?
– Не человека, а врага народа, – голос Зобина наливался металлом. – И основанием для приговора должно быть признание Султанова.
«Признание, самооговор – царица доказательств. Опять все та же песня», – подумал Маньковский, чувствуя, как в нем закипает злость. Но, сдержав себя, произнес спокойно:
– Инженер категорически отвергает выдвинутые против него обвинения…
– Значит, вы, лейтенант, бракодел. Плохо работаете, коли не смогли добиться признания.
– Это от слова «бить», что ли? – сорвался все-таки Александр.
– Бросьте ваши шуточки, лейтенант! – рявкнул потерявший самообладание Зобин. – Признание обвиняемого венчает работу следователя.
– А мне кажется, главная моя цель – доказать вину подследственного. Пока этого не сделано, он не виновен перед законом.
Зобин криво усмехнулся:
– Я и забыл, что наш уважаемый лейтенант – страстный сторон ник «презумпции невиновности», этой блудницы буржуазного права. Наслышан, наслышан про ваши разговоры с коллегами… – Зловещие нотки появились в голосе Семена Захаровича… – Эдак вы у меня совсем размагнитите сотрудников. И это в то время, когда нужна налаженная работа, работа на пределе возможности… Вы хотя бы понимаете, какая обстановка в стране, какие гнойники вскрываются?! – В ожидании ответа Зобин, уставившись на собеседника, буравил его колючим взглядом.
– Я хочу начать расследование с нуля. Прошу разрешить мне это и выделить оперуполномоченных в помощь.
– Какой нуль? Какие оперуполномоченные? Султанов – звено в цепи крупнейшей шпионско-террористической организации. От его показаний зависит во многом успех нашей чекистской операции. А вы хотите все заволокитить, дать время врагам на то, чтобы запутать следы? – и побагровевший Зобин закричал: – Вон отсюда!
А через пять минут это злополучное дело Зобин положил перед Борщевым со словами:
– Вот полюбуйтесь, товарищ заместитель наркома, новое художество Маньковского…
Но Борщев, будто бы и не расслышал сказанное капитаном. Он, не скрывая озабоченности, заговорил совсем о другом:
– Скажи-ка мне, Зобин, кто у вас занимался Султановым?
– Инженером-путейцем? Так я как раз и пришел по его делу.
– Да нет, не суетись. Я о Гуляме Султанове говорю. Начальнике управления кинофотопромышленности.
– Ну это же по части Маркарьяна, Арестован, должно быть, кинопромышленник ваш.
– Не знаешь ты ничего. А еще руководитель нашего ведущего отдела. Нюх вы все потеряли, бдительность. Гулям Султанов вместе с наркомом Мамедом Джуварлинским – в Москве, дорогой!
– По этапу? – решил уточнить Зобин.
– Представь себе, нет. В мягком вагоне тайно, слышишь, это при наших-то принятых мерах, тайно выехали из Баку. Хорошо, что в столице люди Лаврентия Павловича прямо на перроне Курского вокзала перехватили их. – Борщев покачал головой. – Недоволен товарищ Багиров, ох как не доволен. Плохо работаем…
Зобин поддакнул:
– Куда как плохо. Вот я и пришел… – капитан замялся, ища формулировку поточнее, чтобы еще более не вывести из себя грозно го руководителя, и в то же время ясно выразить свое беспокойство, – с неприятностями, – наконец выдавил он.
– Что еще за неприятности?
– Снова наш Меньковский мудрит. Дескать, по делу Султанова-инженера нет доказательств. Требует нового расследования.
– Гнать пора в шею твоего Маньковского. Интеллигент вшивый, слюнтяй. Ручки замарать боится. Ну так определим его на такую работу, где душа у него копотью покроется. Подготовь приказ о временном откомандировании его в распоряжение коменданта внутренней тюрьмы, там людей не хватает. А потом посмотрим, что делать с этим хлюпиком.
8.
Маньковский услышал, как возле подъезда остановилась пролетка, хлопнула парадная дверь, раздались четкие удары каблуков о железные ступени лестницы. Так ходят военные. Александр крикнул Тане, находившейся на кухне:
– Ну вот, за мной посылают. Опять работать ночью… – И поспешил впустить не очень-то желанного гостя. Однако в проеме вместо посыльного стоял улыбающийся Сатов. В руках у него были бутылка портвейна и букет прекрасных чайных роз.
– Не ждал небось? Вот узнал адрес и решил навестить товарища по несчастью. Ведь сам приглашал. – От Николая исходил кисловатый запах дешевого вина.
«Успел уже где-то перехватить», – подумал Александр и, пропуская гостя в квартиру, поинтересовался все же:
– По какому такому несчастью?
– В нашем секретно-политическом отделе местные секреты быстро становятся достоянием всех. Прослышал, что тебя переводят куда-то. Злые языки говорят – подальше от следствия. А меня, понимаешь ли, тоже от дела отстранили. Вот и подумал, почему бы нам по столь гнусному факту не пропустить по рюмашке.
С этими словами Сатов шагнул к столу и водрузил в центре его бутылку.
– А где же хозяюшка наша распрекрасная!
– Здесь, – тихо произнесла появившаяся в этот момент Татьяна.
– Примите, мадам, сей скромный букет как знак моего преклонения перед вашей неземной красотой. – Младший лейтенант щелкнул по-гусарски каблуками и резко наклонил голову вниз.
– Да будет вам, Николай, присаживайтесь к столу, а я соображу что-нибудь на закуску. За розы спасибо, это мои любимые цветы.
Едва Татьяна скрылась на кухне, Сатов плюхнулся на стул и хозяйским жестом пригласил Александра последовать его примеру.
– Понимаешь ли, Маньковский, чепуха какая-то получается. То ругают, что ударишь арестованного, то требуют выбивать из него, что нужно. Попробовал, опять не так – нам, дескать, мертвые в кабинетах не нужны, за это – трибунал. Так как же все-таки: бить или не бить? Вот какой гамлетовский вопрос стоит.
Маньковский молча слушал, расставляя на столе стаканы. Гость не замедлил ловко раскупорить бутылку и плеснуть в них вина.
– И все же: бить или не бить? – повторил он свой вопрос.
– А сам-то как думаешь?
– Хитришь, лейтенант, скрытничаешь, не хочешь, чтобы откровенно, а я человек простой, понимаю все, как есть. Нарком сказал: применять физические методы воздействия, значит, бить можно и даже нужно
– Прямо всех без разбора? Или через одного?
– Всех! Потому что они враги, – зло бросил Сатов и хлебнул из стакана.
– Но ведь это сначала доказать надо. Дзержинский говорил: нужны тонкие улики, конкретные данные. А ты посмотри наши дела. Находим оружие и даже не спрашиваем, как конкретно добывалось оно, кто поставлял, с какой целью. Говорим о конспиративных встречах заговорщиков и не удосуживаемся проверить алиби участников этих встреч. Ведь они отказываются, говорят, что в то время находились совсем в других местах…
Татьяна, незаметно вошедшая в комнату с разнообразной снедью в руках, отметила нарастающее возбуждение мужа и, проходя мимо, шепнула:
– Спокойнее, спокойнее…
Но Александр уже не мог быть спокойным. Сатов затронул тему, которая болью сидела в Маньковском уже многие месяцы и сейчас выплескивалась наружу.
– В моем последнем деле у крестьян, согнанных из глухих сел на стройку железной дороги, впервые слышавших инородное слово «троцкизм» или «правый уклонизм», какой-то негодяй вымогал абсурдные признания в заговоре, выбивал из них показания против лиц, фамилии которых они услышали только во время дознания. Ты подумай, во что превращаются органы. Вместо защиты народа мы войну с ним ведем.
Татьяна, не на шутку встревоженная, давала мужу из-за спины Сатова сигналы: прекрати этот небезопасный разговор. Ведь они так мало знают гостя. Несколько встреч. И вдруг такая откровенность. Разве ему не ясно, чем это может кончиться? Но Маньковского теперь трудно было остановить.
– Следствие – на конвейере, суд, если можно считать за таковой тройки – скорый. Наркомат превращен в скотобойню.
1 2 3 4 5