Левое меню

Правое меню

 Вассерман Якоб 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Канушкин Роман

Стилет - 2. Ночь Cтилета-2


 

На этой странице сайта выложена бесплатная книга Стилет - 2. Ночь Cтилета-2 автора, которого зовут Канушкин Роман. На сайте strmas.ru вы можете или скачать бесплатно книгу Стилет - 2. Ночь Cтилета-2 в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB, или же читать онлайн электронную книгу Канушкин Роман - Стилет - 2. Ночь Cтилета-2, причем без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Стилет - 2. Ночь Cтилета-2 равен 309.82 KB

Канушкин Роман - Стилет - 2. Ночь Cтилета-2 - скачать бесплатно электронную книгу



Стилет – 2

OCR: Библио Net
«Ночь Cтилета-2»: АСТ; 2000
ISBN 5-17-003040-1
Аннотация
У Игната Воронова было два прозвища. Первое — детское, школьное, Ворон. Но он попал на кровавую чеченскую войну — и Ворон стал смертоносным Стилетом, потому что свист рассекающего воздух ножа был последним, что слышали в жизни его враги.
Он вернулся с войны — и попал на войну другую.
В этой войне враг продумал все, кроме одного — забыл, что ему противостоит Мастер.
Мастер игры со смертью сделал свой первый ход — и колесики гениального преступного механизма закрутились в обратную сторону.
Когда враг понял, с кем он схлестнулся, было уже поздно…
Роман Канушкин
Ночь Cтилета-2
(Стилет-2)
Часть первая
ПЕРЕД ЧЕРНЫМ МАСКАРАДОМ
1
Июньское утро — звенящая прозрачность в преломлении солнечных лучей.
Небольшой поселок с двумя десятками красивых домов в стиле нового русского ампира располагался на живописной лужайке в обрамлении вековых сосен и елей, уносящихся ракетами в синеву подмосковного неба. Лужайка была широкой и чуть вытянутой, представляя собой не правильный эллипс; весь поселок пересекали всего две улицы — дорожки, пересыпанные гравием. Словно голубые глазки, по обеим сторонам поселка отражали небо два водоема. Один носил название Песчаного озера — из-за небольшого естественного песчаного пляжика, делающего очень удобными подступы к воде; второй назывался Графским прудом. Он был затянут ковром из лилий и кувшинок, и здесь можно было ловить довольно крупных карасей. Так уж повелось, что Графский пруд остался для рыбной ловли и ночных посиделок, а купание, загар и все дневные развлечения доставались чистому Песчаному озеру.
Имелась в поселке еще одна достопримечательность, доставшаяся обитателям от прежних хозяев, — графская аллея. Изумительной красы сосновая аллея, как это было почти во всех подмосковных дворянских имениях, вела от хозяйской усадьбы к тенистому пруду. Сейчас от усадьбы имения Гольяновых не осталось и камешка — лишь только пруд и аллея, когда-то пару веков кряду наблюдавшие за графскими забавами, а ныне ставшие пристанищем для новых романтических волнений. Прежние хозяева жили здесь с петровских времен, служили отечеству, растили сыновей для государевой службы, выдавали замуж дочерей, из-за которых сразилось на дуэлях не одно поколение русских мужчин той, иной породы, готовых драться до смерти из-за женщин, карточных долгов и во имя чести. Так уж вышло, что род Гольяновых всегда состоял на тайной государевой службе, дав немало искусных дипломатов и высших политических чинов, пока не пришел яростный и страшный 1918 год от Рождества Христова — в это лихолетье все и закончилось. Славный род Гольяновых разбросано по поверхности Земли. Они служили иным отечествам — дипломатами и официантами, магнатами и бродячими актерами. Их имение стало государственной собственностью, пока благополучно не обрело нынешних владельцев.
Дом, который нас интересует, располагался по соседству с Графским прудом и был построен из модного в нынешние времена красного кирпича. Он являл собой причудливую смесь из разных стилей, был украшен башенками, эркерами, отдельным флигельком, где находились кабинет и библиотека хозяина, и огромным полукруглым окном почти во всю стену фасадной части третьего этажа. Замок не замок, особняк не особняк, эта стилевая разноголосица, совмещение псевдостарины с ультрасовременностью, собственно говоря, и являлись сутью нового русского ампира. При всем нагромождении нелепостей дом смотрелся на удивление гармоничным. И конечно, сногсшибательно дорогим. Не все дома в поселке были такими. Хотя люди, жившие здесь, явно не относились к категории малообеспеченных.
Место, конечно, было чудное. Жители поселка знали друг друга уже много лет и являлись добрыми соседями. Свой поселок они называли Гольяново, по имени прежних обитателей, и их весьма устраивала некоторая возможная путаница с названием одноименного района Москвы.
Это были дачи. Когда-то — государственные дачи. Только дачи особого рода. Здесь воистину было великолепно. В любой сезон. Святочные дни, Рождество и Новый год, гадания, колядки по домам соседей, огромная новогодняя ель, устанавливаемая всегда в одном и том же месте у Графского пруда, снежные бабы, смех подрастающих детишек и лыжные прогулки, долгие зимние вечера за чаем, скрашиваемые огнем в камине и беседой с соседями, мужчины, отправляющиеся ежедневно на служебных автомобилях к неотложным делам, и их верные жены, хранительницы очага. Долгие зимы здесь пробегали быстрее.
А потом приходила весна. Масленица, темнеющий снег и первые ручейки, апрель, волшебное набухание почек и совсем еще юные, нежно-зеленые листья, демонстрирующие вечную силу плодоносящей природы. И конечно же, Любовь. После каждой зимы подрастало новое волнующееся поколение, готовое к амурным сражениям. В двух с небольшим десятках домов — столько неожиданных комбинаций.
Ох уж эта весна с ее изобретательностью! И пересуды… Словом, почти новые родовые гнезда.
А потом, наверное еще в мае, приходили первые, ни с чем не сравнимые летние дни с такими волшебными запахами, с такой же еще волнующе-неокрепшей зеленью и с таким же бездонным небом, как и сейчас.
Но невзирая на любое время года и любую погоду, ровно в шесть часов утра на одной из присыпанных гравием дорожек появлялся человек в спортивной форме. Он был уже немолод, и, конечно же, никто не ждал от него спортивных рекордов. В зимнее время лишь в совсем уж вьюжную метель он надевал шерстяную шапочку, а летом только в очень сильную жару его благородную седину прикрывал какой-либо головной убор.
— Держи живот в голоде, голову в холоде, — любил повторять он.
Правда, потом добавлял:
— А ноги — в тепле.
Его голос был мягким и тихим, глаза добродушно блестели, так же как и обворожительная белозубая улыбка. Утренняя пробежка и последующие физические упражнения занимали ровно пятьдесят минут, и все это время каждому встречному он желал здоровья и хорошего начинающегося дня.
— Доброе утро, Евгений Петрович. Хорошая погодка…
— Чудесная, Анечка. Желаю вам здоровья!
И он уже неспешной трусцой бежал мимо.
Раз-дна, раз-два-три… оп-оп-оп…
— Здравствуйте, Евгений Петрович.
— Здоровья вам, Федор Афанасьевич. Удачи сегодня!
— Дядя Женя, какое красивое утро!
— Как твои глазки, Настенька. Жениха тебе хорошего, девочка…
Он уже бежал дальше.
А потом, после завтрака, он каждый день измерял талию шелковой тесьмой, и, если отметка перемещалась хотя бы на сантиметр, это означало строгую диету, правда, в его случае несколько своеобразную — три-четыре чашки кофе и пара шипучих таблеток витамина С. Плюс вода. Именно такая своеобразная диета являлась чуть ли не ежедневным рационом питания бывшего английского премьера баронессы Тэтчер.
Железная леди.
Он очень симпатизировал Маргарет Тэтчер. И очень ее уважал. Даже в то время, когда обе страны были разделены железным занавесом. Быть может, в то время даже больше.
После сорока измерять талию нелишне хотя бы пару раз в месяц. Лучше чаще. А уж после пятидесяти это следует делать ежедневно. Что он и делал.
Он был из породы красивых мужчин, которые оставались таковыми до глубокой старости, не позволяя себе превращаться в расползшихся по дивану увальней, похрапывающих у телевизора.
Был и еще один ежедневный тренинг — партия в шахматы. А его противники кое-что смыслили в этой игре, попадались среди них и гроссмейстеры.
Правда, и на его работе порой выпадали те еще шахматные комбинации и его оппоненты бывали похлеще иного гроссмейстера. Его работа была ему и хобби, и увлечением, и любовью, и верой номер один в жизни. Только он никогда не задумывался об этом, а скажи ему — лишь пожал бы плечами.
Однако хобби он тоже имел. Целых два. Он коллекционировал марки, из-за чего некоторые любя и не без доли уважения называли его Филателистом, и еще он коллекционировал африканские маски и иные тотемные предметы. Последнее увлечение осталось от молодости. Очень бурной молодости.
Никто ни разу не видел его угрюмым. Он никогда не позволял себе не то что вспылить, но даже повысить голос. Его интонации всегда были мягкими и доброжелательными, а на устах играла словно навечно запечатлевшаяся улыбка. В сочетании с прозрачными глазами отшельника, меняющими свой цвет от серых к выцветше-голубым, его можно было принять за монаха. В каком-то смысле он таковым и являлся. В каком-то далеко не привычном смысле это было так.
И сейчас он бежал к своему дому с огромным полукруглым окном во всю стену третьего этажа и радостно улыбался яркому утреннему небу и своим соседям, тем из них, кто также не поленился встать в такое прекрасное утро. А они провожали его такими же добродушными улыбками.
Всем, всем здоровья в этот солнечный день, который еще лишь начинается. И всем, всем много счастья.
А соседи копались в своих грядках, стригли лужайки перед домами из новомодной немнущейся травы, и уже очень скоро начнется рабочий день, а пока еще есть время поизображать из себя беззаботного дачника.
Всем, всем счастья в это солнечное утро.
Поселок Гольяново являлся одним из самых безопасных мест в Подмосковье. Да по-другому и быть не могло. По периметру, значительно превышающему эллипс поселка, среди густых лесов и зеленых полей находился высокий забор с наклонными штырями по верхней кромке и с мотками колючей проволоки, спущенной кольцами по штырям. Через каждые тридцать метров к забору крепилась табличка «Стой! Запретная зона. Огонь без предупреждения». По лесной закрытой зоне, параллельно большому деревянному забору, в десятке метров от него, шло еще одно ограждение с проволочной сеткой. Внутри этого пространства бегали собаки, которых приучили быть молчаливыми до тех пор, пока не находился кто-то не умеющий читать или кто-то настолько любопытный, что его даже не останавливала колючая проволока. Со стороны поля, открытого пространства, подобная предосторожность не требовалась — по меньшему радиусу, уже внутри ограждения, вокруг поселка через каждые пятьдесят метров имелись камеры наружного наблюдения. Плюс контрольно-пропускной пункт, единственный въезд в поселок, где без специального пропуска вам не позволят проехать, будь вы хоть министром, хоть одним из руководителей спецслужб или самим президентом страны.
Потому что в этом поселке некоторые люди не только живут, но и работают.
Подобное положение дел, позволяющее обеспечивать безопасность и необходимый уровень секретности (шутят, что в окрестных лесах, полных грибов, под каждым белым или подосиновиком прячется десантник с автоматом), доставляло все же жителям поселка определенные неудобства: охранник, старший на КПП, знающий вас в лицо и чуть ли не здоровающийся за руку, без наличия пропуска не впустит вас даже в собственный дом. Можно и не пытаться. Не положено. Причем это сообщат с исключающей всяческие шутки непреклонностью. Правда, для самих жителей поселка Гольяново ситуация с пропусками вовсе не была проблемой. Другое дело — гости.
Пропуска надо было выписывать заранее, так что, устрой вы вечеринку, вам придется заранее знать количество своих гостей, никаких экспромтов. Впрочем, в Гольяново жили люди, не склонные к экспромтам в быту. Небольшие поблажки делались для служебных автомобилей постоянных жителей: в принципе вы могли бы привезти из Москвы на своем служебном автомобиле своего гостя, пользуясь одним пропуском. Это тоже было не положено, но на это могли закрыть глаза. Если же к вам на личном автомобиле приехала ваша собственная теща, забывшая свой спецпропуск, то придется ей отчалить несолоно хлебавши. Что, впрочем, в ситуации с тещей является не такой уж большой потерей.
Это поселок Гольяново.
Если вас остановят невдалеке от запретной зоны, то объяснят, что вы заблудились, и крайне вежливо выпроводят вон. Но лучше вам не испытывать эту вежливость. Высший командный состав одной из самых секретных спецслужб страны двадцать четыре часа в сутки находится под надежной охраной. Это — поселок Гольяново.
И сейчас — чудесное июньское утро. Шесть часов сорок восемь минут;
Евгений Петрович, хозяин дома с полукруглым окном во всю стену третьего этажа, точен как часы. Он заканчивает утреннюю зарядку. Пожелав чуть ли не каждому жителю Гольяново здоровья и удачного дня.
Евгений Петрович Родионов был крупным мужчиной за пятьдесят. Несмотря на генеральские погоны, Евгений Петрович предпочитал штатское, а при форме появлялся лишь на официальных мероприятиях. В дни бурной молодости и набиравшей силу социалистической системы Евгений Петрович был ведущим специалистом Управления по странам Африки. Он не без гордости считал себя автором четырех удачных вмешательств в дела наших африканских друзей, когда кому-то из руководителей молодых государств неожиданно закрадывались в голову не правильные мысли и их требовалось слегка подкорректировать. Великолепная агентурная работа плюс опора на здоровые силы местного общества позволяли подобным мероприятиям проходить без сучка, без задоринки. И когда в прессе появлялось сообщение об очередном государственном перевороте, для Евгения Петровича не возникало вопросов, какой ориентации будет придерживаться новое правительство.
Это было чудесное время, время Большой игры. В этой шахматной партии, доской для которой являлась добрая половина мира, противостояли великолепные и уважающие друг друга гроссмейстеры — простые парни из спецслужб ведущих мировых держав. Славные времена. В память о них у Евгения Петровича и осталась та самая коллекция масок и тотемных предметов, а также четыре блестящие победы — удачных государственных переворота. Иногда Евгений Петрович вспоминал эту пору с легкой ностальгией. Но действительно с легкой. В отличие от некоторых своих коллег Евгений Петрович считал, что вовсе не стоит жить прошлым. Совсем не стоит.
Иные времена — иные песни. Следует лишь не терять тонкости слуха, и вполне возможно, что эта новая музыка окажется не менее привлекательной. Тем более что на покой уходить нам еще очень-очень рановато.
Евгений Петрович Родионов являлся интеллектуалом высшей пробы.
Говорил на четырех европейских языках и двух африканских и понимал еще два, великолепно знал Восток, его философию, искусство и религию, знал Центральную и исламскую Африку, неплохо разбирался в античной и средневековой европейской культуре — но здесь избегал резких суждений, — имел обширную и прочитанную библиотеку, где нашлось место и Тациту, и Бердяеву, Лавкрафту, Якобу Беме и Гарсиа Маркесу, ценил живопись старых мастеров… И чуть более трех недель назад отдал приказ о ликвидации почти двух десятков человек, лишь семеро из которых знали его прежде.
Счастья всем!
Однако ситуация несколько вышла из-под контроля. Жертв оказалось значительно больше. Теперь Евгений Петрович знал, что всего в тот день было уничтожено тридцать семь человек, и вот реальной его проблемой на сегодня стало то, что ликвидировано должно быть на одного человека больше.
Счастья всем! Удачного дня!
…Несмотря на увлечение трудами склонных к метафизике авторов, Евгений Петрович был далек от разного рода нумерологии и уж тем более от мистического трепета перед цифрами. Однако стоило признать, что тридцать семь — плохое число. Опасное. Их должно было стать на одного больше.
Число тридцать семь сложилось так: тридцать человек погибли на свадьбе во время взрыва этого кулинарного шедевра — свадебного торта — и последовавшей за этим перестрелки. Еще один человек был ликвидирован далеко-далеко отсюда, более чем за тысячу километров от места взрыва, и, хотя некоторые были против этого, Евгений Петрович, собственно по натуре человек очень мягкий, все же понял, что складывающиеся обстоятельства потребовали именно такого решения. Еще шестеро как раз были теми, кто знал Евгения Петровича прежде. Да чего там, можно сказать, что они были его парнями, его «детьми», и только Богу известно, сколь мучительно-тяжелым оказалось для Евгения Петровича принятие подобного решения и сколь безмерной была его печаль.
Только Богу. Или черту. Здесь уже не разберешь. Они были его парнями, но… его парнями, вышедшими из-под контроля.
Самый лучший из них, тот, кто был для Евгения Петровича ближе остальных, вывел их из-под контроля и сделал опасными. Нет-нет, пока еще все было в порядке, но Евгений Петрович немало пожил на этом свете и видел некоторые вещи насквозь: он выпустил из бутылки страшного джинна, ему и решать проблему. И может, действительно лишь черту известно, сколь глубока его печаль, но их должно было быть на одного больше. Их должно было быть семеро, его мальчиков, ему предстояло похоронить их всех.
И потом уже безмолвно оплакивать. Но вышла проблема. В такой же солнечный день, как и сейчас, чуть более трех недель назад, Евгению Петровичу доложили, что не все пошло гладко.
Одному из них удалось уйти.
— Кому? — тихо спросил Евгений Петрович и после небольшой паузы довел свой вопрос до конца:
— Ему?
— Так точно, — было ответом. — В самый последний момент он сорвал маску и смешался с толпой. Снайперам пришлось вести огонь по официантам. А это уже было чрезмерным. На грани провала.
— Паршивец, — произнес он с улыбкой и сам удивился неожиданным ноткам облегчения в голосе, — он всегда был умничкой…
Тот, кто докладывал Евгению Петровичу о положении дел, лишь пожал плечами.
Какое-то хорошее воспоминание осветило лицо Евгения Петровича, и так же, не меняясь в лице, он мягко произнес:
— Сколько тебе дать времени, Гринев, на исправление этой ошибки?
— Товарищ генерал… Евгений Петрович…
— Найди мне его. Обложи, как волка. Он один, испуган, ему некуда деваться. Ставь мне здесь жирную точку! — выпалил он быстрым горячим шепотом.
— Поставлю, — пообещал Гринев.
— И-и, Гринев, я сказал, что он напуган? Но при этом он абсолютно спокоен и опасен вдвойне. Не забывай.
— Я все про это знаю, — холодно произнес Гринев.
«Злится, — подумал Евгений Петрович. — Пускай… Немножко огонька здесь не помешает. Совсем немножко. Гринев и так имеет холодную голову, иногда даже чересчур холодную; наверное, поэтому он и не дотягивается до того, другого, которого теперь ему предстояло превратить в загнанного зверя».
— Не злись, сынок, — мягко проговорил Евгений Петрович, — я просто тоже кое-что про это знаю.
— Я перережу ему все коммуникации. Куда бы он ни пришел, там уже будут мои люди, я знаю про него все. Ведь в конце концов он живой человек, а люди обычно после себя следят. Оставляют следы. — Он помолчал, а потом с плохо скрываемой неприязнью добавил:
— Даже если их считают лучшими, они оставляют следы.
Евгений Петрович выслушал это сообщение, чуть качая головой, а потом почти равнодушным тоном произнес:
— Не сомневаюсь, ты знаешь, что делать.
В этот самый момент Евгений Петрович искренне так считал, но…
Тридцать семь — плохое число. Число смерти.
С тех пор прошло больше трех недель, а Санчес словно провалился сквозь землю. Залег? В какой-то конспиративной берлоге, известной лишь ему? Но мы освежили все его контакты, рано или поздно он должен появиться. Так он это дело не оставит. И вот в тот момент Евгений Петрович будет обязан находиться на шаг впереди. Или хотя бы на полшага. На маленькую половинку шага.
Поступающая оперативная информация показала, что складывающаяся шахматная партия будет, пожалуй, самой непростой в жизни Евгения Петровича.
История с Санчесом плюс Попрыгун… Очень неприятный сюрприз ждал с этим неожиданным спасителем Лютого, прозванным ими Попрыгуном. После происшествия в больнице, где Попрыгун спас жизнь Лютому во второй (или в какой?) раз, стало невозможно игнорировать тот факт, что они имеют дело с профессионалом. Дальше было делом техники. Та самая последняя фотография со свадебным тортом за несколько секунд до взрыва. Она облетела все столичные СМИ, никто не делал из нее тайны. Что ж, очень удобно. Наш Попрыгун запечатлелся на этой фотографии.
Правда, очень смазанным и на заднем плане, его никто бы не смог узнать. Но детальный анализ показал, что этот человек приготовился к разбегу. Попрыгун, так, маленькая размазанная фигурка. Он приготовился к разбегу, чтобы совершить свой спасительный прыжок. После компьютерной обработки фотографии они получили более-менее сносный портрет Попрыгуна — модный пижон в солнечных очках.
Работали дальше. Попытались «снять» очки. Что-то получили. Дальше действительно было делом техники. В том числе и пробиваться сквозь все закрытые досье. Более того, как только столкнулись с закрытой информацией, стало ясно, что напали на след. У Евгения Петровича имелся ключик, который мог отпирать все сейфы с закрытой информацией. Подобное труда не составит, чик-чик — и… Его звали Игнат Воронов. Видимо, за умение устраивать подобные вечеринки, как это было с летающими скальпелями в больнице, он получил служебное имя Стилет. Команда, сверхсекретное подразделение, теперь уже не существующее. Все это было не очень хорошо. Евгений Петрович немедленно затребовал всю имеющуюся информацию. Сейчас Попрыгун числился на должности какого-то водилы в частной охранной фирме. Это что еще за енки-пенки? Полученная о Стилете информация нравилась Евгению Петровичу все меньше. Надо было немедленно действовать. Кто-то из них уже предпринял первые ходы. Санчес? Или этот самый Стилет?
Да, получалась непростая шахматная партия. Пожалуй, уровня Большой игры. Только… Все это уже было. Все это мы уже проходили, подобные шахматные расклады. Правда… в то время Евгений Петрович был моложе. Более рисковым, азартным, более сумасшедшим. Все это, черт побери, называется одним словом — он был моложе. И падать ему в то лихое время было не особенно высоко.
В восемь пятнадцать утра Евгению Петровичу подали служебный автомобиль, который повез его в Москву, к большим и неотложным делам. Где-то в солнечной глубине этого наступающего дня Евгения Петровича ждала свежая оперативная информация. И когда он ее получит, что-то изменится на доске с шахматными фигурками.
Тридцать семь — плохое число.
— На кой хер он им сдался?! — проворчит Евгений Петрович.
Кто-то похитил командира отряда милиции особого назначения. Того самого отряда, расквартированного в подмосковном городке, рядышком с элитными поселками, вдоль правительственной Рублевской трассы. Этого незадачливого командира ОМОНа, Павла Лихачева, похитили прямо средь бела дня, демонстративно, на глазах у многочисленных свидетелей. И все бы ничего, но именно этим подразделением столь удачно прикрылся в тот свадебный день Гринев. Его группа снайперов, которая должна была провести зачистку.
— На кой хер?.. — повторит Евгений Петрович. — Для Санчеса это излишне, ему и так все… Тот, второй? С какого, спрашивается, рожна?
Неожиданно Евгений Петрович почувствует, что он уже больше не опережает события на тот самый маленький шаг. А информация будет поступать. И Евгений Петрович будет отслеживать ее и попутно бороться с каким-то странным темным чувством, холодком поселившимся у него в груди. Тридцать семь — плохое число, число смерти. Неожиданно Евгений Петрович обнаружит, что ему не остается даже этой самой маленькой половинки, крохотной, но такой необходимой половинки опережающего шага. Честно говоря, тут было отчего забеспокоиться.
Счастья всем, удачного дня!
2
Тот день, когда должна была состояться счастливая свадьба, а случилось столько всего непоправимого, был гораздо больше похож на середину июля, с его набравшей силу жарой, чем на самое начало июня. Эта черная свадьба, обещавшая стать одним из самых ярких событий светской жизни, ужаснула даже ко всему привыкшую столичную прессу и все еще продолжала подводить свои итоги — более тридцати убитых, крушение могущественного альянса «Ростислав Щедрин — Лютый» ввиду гибели первого и тяжелых ранений второго, гибель нескольких известных и влиятельных криминальных авторитетов и, как следствие, возможная новая криминальная война на улицах столицы… Гибель молодой чудесной актерской пары, а потом — покушение на Михаила Багдасаряна, Мишу Монгольца, убийство в одной из дорогих частных саун его брата Тиграна, страшные события в больнице, откуда исчезли Лютый и его таинственный спаситель… Столичная пресса предлагала множество противоречащих друг другу версий происходящего, одни мрачные догадки сменялись другими, более зловещими. Были встречи со свидетелями, чудом оставшимися в живых, и с экспертами, предполагающими различные тайные мотивы; мимоходом указывались направления, где можно было искать исполнителей и заказчиков (периодически происходили утечки из следственных органов), а беспокойный «МК» даже умудрился напечатать хронологию событий той черной свадьбы, поместив в центре разворота последнюю фотографию счастливо улыбающихся людей, которым оставалось жить всего несколько секунд.
Но все это являлось внешними, явными контурами событий, так сказать, вершиной айсберга. Однако существовала еще и подводная часть. Был еще скрытый рисунок, тайный механизм происходящего. И, просматривая сейчас столичную прессу, она видела, что об этом тайном механизме пока не догадывался никто. И близко не лежало. О существовании этого скрытого рисунка знал очень узкий круг людей. И, судя по последним событиям, их число значительно сократилось. Она все еще была в их числе. Увы, ей пришлось узнать о существовании тайного рисунка, внутреннего механизма происходящего, и плата за это оказалась непомерно высока.
Очень узкий круг…
Всего несколько человек…
Возможно, что стрелка индикатора ее положения давно бы переместилась с отметки «плохо» на отметку «безнадежно», если бы… Под огромной подводной частью айсберга существовала маленькая беззащитная льдинка, ее сокровенная тайна, о которой не догадывались (по крайней мере, пока) даже эти несколько человек. Одна маленькая тайна, которую ей приходилось трепетно беречь, потому что, честно говоря, в этой тайне оставалась ее последняя надежда.
Сегодня стояла такая же жара, как и в тот роковой день, и она бесцельно слонялась по своему пустому огромному кабинету, отгороженному от внешнего мира закрытыми окнами в полстены и работающими кондиционерами. Хотя, если называть вещи своими именами, не только окнами и не только кондиционерами.
Потому что утверждать что-либо наверняка в ее положении не представлялось возможным. Твердо она была уверена теперь только в трех вещах: что она еще жива, но все в любую минуту может перемениться, что внимательный анализ прессы плюс то, что известно только ей, оставляют для нее некоторые шансы. И еще существовал третий, пугающий ее вывод. В котором она тоже была убеждена и который в принципе сводил все ее шансы к нулю. То, что на подобное могли решиться только безумцы, она знала давно. По крайней мере некоторое время. Но сейчас, с ощущением какой-то губительной беспомощности, тупого, сковывающего ее ужаса, к ней пришло понимание того простого факта, насколько эти люди были безумны. Насколько…
И это обстоятельство могло свести все ее шансы к нулю.
Она поднесла руки к лицу, сжала пальцами переносицу, тяжело выдохнула, поморщив лоб. Ступая по мягкому светлому ковролину, она подошла к окну. Какое-то время смотрела вниз: просторная отгороженная стоянка для автомобилей, широкая лестница, по которой туда-сюда снуют люди — сегодня у многих тяжелый день; попрошайка-нищий опять на своем рабочем месте… Она усмехнулась. Вот стервец, нищий-то он нищий, а башка у него варит: уже несколько дней он торчит здесь, причем избрал великолепную дистанцию — не настолько близко, чтобы охрана и милиция имели основания прогнать его, но и не настолько далеко, чтобы лишать себя столь удачного и лакомого кусочка. В этой жизни все устраиваются как могут. Рыба ищет, где глубже, человек — где лучше. И это нормально. С подобным правилом любой может согласиться. Только то, что в последнее время происходит с ней, не укладывалось ни в какие правила.
Она отошла от окна и вдруг почувствовала, что больше не в состоянии выдерживать темноту, поселившуюся внутри ее, что еще немного, и она не выдержит и эта темнота взорвется горечью слез и хоть на мгновение снимет эту немыслимую тяжесть, темный свинцовый холод, который выдерживать в одиночестве она больше не в состоянии. Но… даже подобного — быстрых женских слез, облегчающих душу, — она позволить себе не могла. Так же как и попытаться ответить на настигающий ее внезапно, но все чаще и чаще вопрос: «Это невозможно, как они могли решиться на такое?» Подобных милосердных маленьких слабостей она не могла себе позволить. Это было бы роскошью, а в ее положении приходилось довольствоваться малым. И сейчас она должна была принять окончательное решение и действительно, вовсе не фигурально выражаясь, жизненно важное решение.
Она продолжала мерить шагами светлый ковролин своего огромного пустого кабинета (своего? А это действительно ее кабинет?!), но потом поняла, что обязана взять себя в руки. Уже все произошло, прошлого не исправить.
Конечно, она должна была сдаться, поднять белый флаг и в конце концов красиво и драматично уйти. И это здорово бы подпортило всем карты. Но по большому счету это было единственно важным, чего она не могла себе позволить. Теперь она не могла себе позволить жить или не жить только для себя. И это было единственно окончательным и по-настоящему важным.
Она нажала клавишу громкоговорящей связи и попросила приготовить ей кофе. Где-то рядом, в холле для совещаний, в этот момент проходили серьезные переговоры, а потом все эти люди зайдут к ней — засвидетельствовать, так сказать, свое уважение. Боже! Как все это смешно и нелепо: кто-то из них зайдет скорее из жалости, а кто-то — в надежде на то, что когда-нибудь все изменится.
Но так или иначе они зайдут к ней вместе с теми, кто проводит сейчас переговоры, и в этом уже нет ничего смешного и нелепого. А она должна будет изображать все как положено. И ничего не перепутать. И чтобы ни у кого, не дай Бог, не возникло случайных подозрений. Ни у тех, на кого в принципе она могла бы рассчитывать, ни у тех, кто все это заварил и будет очень внимательно наблюдать за ней. Нет-нет, лишь только чуть рассеянные доброжелательные улыбки и ничего больше. И это тоже потому, что теперь она не могла позволить себе жить только для себя. И все же как они решились на такое?
Минуло совсем немного времени, но день этой черной свадьбы казался теперь каким-то немыслимо далеким, как точка излома, после которой жить по-прежнему для многих теперь не представлялось возможным. Мир стал другим с тех пор, и все ходы сделаны. Хотя свою точку излома она прошла значительно раньше.
Она открыла коробку с тонкими легкими сигарами, точнее, это были сигарильос — маленькие сигары (тебе придется время от времени курить эту дребедень, сказали ей, потому что она иногда любила побаловаться сигарильос…
Не волнуйся, сказали ей, они не такие крепкие, а курить их тебя научат. И это было правдой: она действительно иногда любила побаловаться легкой сигарой, ей нравился их вкус, и смотрелось все это весьма стильно, весело и отвязно. Да, именно так: весело и отвязно); она извлекла одну сигару, взяла зубами маленький пластмассовый мундштучок, посмотрела в зеркало: весело и отвязно? Ну не совсем так. Сейчас откроется дверь, ей принесут кофе и увидят ее с длинной тонкой сигарой, которую она поддерживает тремя пальцами, и беспечно просматривающую свежую прессу. (Запомни: это ее жест — поддерживать дымящуюся сигару вот так, тремя пальцами, и иногда вращать ею в воздухе, описывая дымные круги во время разговора. Запомнила?) Ее пустынный кабинет, где вовсю работали кондиционеры, начал наполняться теплым сигарным дымом. Она уже просмотрела достаточное количество сегодняшних газет: публикаций о той кровавой свадьбе становилось все меньше и меньше. Что ж, новости, как бы они ни были сенсационны и ужасны, устаревают.
Новости — это тоже вид наркотика, и постоянно требуется свежая доза. Только дело в том, что это вовсе не кончилось и свежие дозы сейчас готовятся вовсю.
И все же как они решились на такое? Она с самого начала поняла, что это все не шутки, что шутками здесь не пахнет, но решиться на такое убийственное безумство, когда уже невозможны никакие компромиссы и все мосты сожжены… Да, свежие дозы сейчас готовились вовсю, только… И она теперь кое-что знала. Кое-что очень важное. Она не могла ничего предпринять, пока еще нет. Она могла лишь внимательно читать и, главное, анализировать прессу.
Начиная с первых сообщений масс-медиа о страшном взрыве на свадьбе в особняке Лютого и по день сегодняшний. Эту информацию от нее скрыть не могли при всем желании. Да никто этого и не собирался делать. Потому что у нее имелась одна маленькая тайна, на которую она, честно говоря, не очень-то и рассчитывала, но самым удивительным являлось то, что ее маленькая тайна все еще работала.
Анализ прессы указал ей на некоторые очень неожиданные аспекты этого дела. У этих холодных, безжалостных прагматиков не все пошло гладко. Их кто-то очень крупно подставил. Они этого не ожидали — нашелся кто-то, кого они не смогли просчитать. И это все продолжается. Они слишком увлеклись своими немыслимыми шахматными комбинациями, они переиграли самих себя. И сейчас происходит что-то, чего они уже не могут контролировать: свежие наркотические дозы новостей сейчас готовят не только они… Кто? Сможет ли ответ на этот вопрос помочь ей? Сможет ли она выдержать все это? Ведь она всего лишь навсего женщина, играющая навязанную ей смертельную роль. И нет никого рядом, на кого она могла бы положиться. Одна… Сейчас ее одиночество представлялось ей абсолютным, и в сравнении с ним Робинзон Крузо на своем острове проводил время в компании веселых собутыльников. Ее одиночество имело совсем другую природу.
Робинзон Крузо был абсолютно одинок, но он оставался живым и был окружен жизнью. Она же напоминала тайно выжившего в окружении нежитей, ее глаза должны были оставаться пустыми, потому что если нежити увидят в них хотя бы каплю жизни, то все немедленно закончится. Но пока ее маленькая тайна все еще работала и она продолжала играть чужую роль. Заканчивался еще один день, он оставался за ней. Это была ее маленькая победа. Она снова выигрывала. Или — на этот раз выигрывала. Или — пока еще выигрывала.
Еще пока.
3
Белый «фольксваген-гольф», поставленный на широкую летнюю резину «Goodyear», — великолепная модель автомобиля для обеспеченной женщины, — блестя на солнце чистыми поверхностями, подкатил к внутренней стоянке казино «Шале-Рояль». Здесь парковались лишь свои и почетные гости. «Гольф» пристроился между огромным внедорожником «линкольн-навигатор» и плавным, прижимающимся к земле «ягуаром». Казино «Шале-Рояль» было открыто двадцать часов в сутки, имея перерыв с шести до десяти часов утра, и вскоре должно было перейти на круглосуточный режим работы. За рулем «гольфа» находилась красивая и очень холеная сорокалетняя женщина, из той породы женщин, которым еще очень не скоро придется скрывать свой возраст. Ее голову окутывала легкая косынка нежно-салатового цвета, с косынкой очень неплохо смотрелись, особенно в сочетании с высокими скулами, дорогие солнцезащитные очки «Рей-бани» в металлической оправе. Лицо имело загар того золотистого оттенка, который можно приобрести лишь на очень далеких и фешенебельных курортах, где нет нещадного солнца и бриз с моря, смешанный с ароматами экзотических цветов, овевает вас дыханием вечной весны. Да, где-то в океане есть такие острова… Хозяйка хлопнула дверцей, и «гольф» моргнул ей на прощание. Охранник на входе в казино заулыбался и отдал ей честь:
— Добрый день, Светлана Андреевна.
— Женя, к пустой голове руку не прикладывают, — сказала она весело. — Привет тебе. — Затем поинтересовалась:
— Что, разве уже полдень?
— Две минуты первого.
— Вот как? Даже не заметила, как утро прошло. Борисыч у себя?
— Отъехал вместе с Мели.
— Мы с ним договаривались…
— Он предупредил. Будет через полчаса. Не смог вам дозвониться.
— Какая-то хренотень с телефоном. А что, старый варвар опять в Москве? Я имею в виду Мели.
Охранник кивнул.
— Подождете у него?
— Да нет, пройду в зал. Что-то… — Она пожала плечами и сделала неопределенный жест рукой. — Пойду сыграю пока.
— Развеяться надо? — понимающе сказал охранник.
Она кивнула:
— Наверное, ты нашел точное определение. Пойду поставлю на «зеро».
Она улыбнулась лишь краешками губ и стала еще красивее.
— Азартные игры великолепно способствуют снятию стрессового напряжения, — серьезно сообщил охранник.
— Я похожа на женщину, измученную стрессом?
— Да что вы! — Он смутился и решил исправить положение:
— Вы похожи на самую красивую женщину, которая…
— Женя, Женя…
— …которая… — он подыскивал нужное продолжение фразы, — которая…
Она посмотрела на него с напускной строгостью:
— Которая когда-либо выдавала тебе зарплату? Правильно?
Он улыбнулся:
— Ну нет… ну, да ну… При чем тут…
— Женечка, ограничимся этим. Вокруг столько молодых красавиц, что, скажи вы что-нибудь другое, я бы восприняла это как подхалимаж.
— Ой, ну, Светлана Андреевна…
— Народу много?
— Не особо. Будний день все же. Но играют.
— Я буду в общем зале. Сообщи об этом Борисычу, как появится.
— Так точно. Светлана Андреевна, а… от Воронова…
Она покачала головой:
— Ничего.
Светлана Андреевна Сорокина являлась президентом крупной охранной фирмы «Шерлок», компании, имеющей весьма надежную и даже респектабельную репутацию; она была на короткой ноге со многими руководящими работниками силовых министерств, слыла одной из самых информированных и довольно влиятельных дам столицы, а также являлась той самой женщиной, которую Игнат Воронов и другие ее подчиненные называли «шефиня». Кстати, именно благодаря Воронову казино «Шале-Рояль» заключило с «Шерлоком» этот договор — история с тысячедолларовой фишкой заделалась местной легендой. А ведь казино «Шале-Рояль» расширялось — кегельбан и фитнесс-центр, спортивный и восстановительный центры… Игнат Воронов сразу же принес ей удачу. Да только сам он заслуживал гораздо большего, чем должность одного из водителей в ее компании. Когда же, при всем своем влиянии, она не смогла получить о Воронове сколько-нибудь более-менее систематизированных сведений — все, дальше начиналась закрытая информация, и ее высокие друзья и покровитель оказывались не в состоянии помочь, — она буквально присвистнула вслух и произнесла:
— Да, баранку у меня крутит тот еще паренек. Что ж с тобой приключилось? Что у тебя произошло в жизни?
И она решила сделать Игнату очень серьезное деловое предложение.
Кто-то бы подумал, что она сошла с ума, кто-то обмолвился про амурные дела — еще бы, состоятельная роскошная дама и обаятельный молодой повеса. Только… Не было тут никаких амурных дел, и Игнат Воронов вовсе не являлся повесой. Она могла лишь догадываться, что за историю прячет его улыбка и что за чудовища посещают его сны. Амурные дела здесь ни при чем — лишь только интуиция, которая ее редко подводила. Она решила предложить Воронову партнерство. Вот такой вот неожиданный шаг. Это произошло давно. Сразу после истории с тысячедолларовой фишкой, но еще до этих страшных событий на свадьбе в доме Лютого. А Игнат исчез. Он лишь сообщил, что вынужден взять отпуск, и исчез. И теперь она была обязана его найти. За ней числился должок, пришло время его отработать.
Светлана Андреевна поменяла деньги на фишки и подошла к столу с зеленым сукном. Конечно, этот охранник, Женя, прав: азартные игры действительно неплохо снимают напряжение, а раз в месяц она с удовольствием проводила вечер за столом рулетки. По-крупному не играла, так, для развлечения. Лимит проигрыша — триста, ну четыреста, ну максимум пятьсот долларов. Чаще уходила при своих, бывало, что и проигрывала. Денег не жалела, была благодарна зеленому сукну за полученное удовольствие. И лишь один раз серьезно выиграла. Но азарт вскружил голову, начала делать неоправданно рисковые ставки. Шумела, как девчонка. Если б вовремя остановилась, попал бы Борисыч на новенький «гольф», аккурат такой же, как у нее сейчас. А так ушла только с пятью с половиной тысячами зеленых, но все равно счастливая, словно удачливый кладоискатель.
Она действительно могла помочь Воронову. Похоже, парень впутался в ту еще историю. Конечно, она это делала исходя из чисто прагматических соображений. Все, связанное с этой черной свадьбой в доме у Лютого, и все, связанное с «Континентом», ее очень интересовало. Но пока она предпочитала оставаться в стороне.
Светлана Андреевна поставила пару фишек на «девятку» — день ее рождения — и десять фишек на «красное», и шарик побежал по кругу рулетки — маленькой модели круга судьбы. Светлана Андреевна не чувствовала никакого вызова, никаких нахлынувших волн азарта. Выпала цифра «четыре», все мимо…
Светлана Андреевна повторила ставку.
Собственно говоря, она знала, что Игнат будет на этой свадьбе. Она лично помогала подобрать ему одежду. Имелись в фирме кое-какие тряпки, и «Prada», и «Boss», и кое-что еще — так сказать, своеобразный «прокат», когда требовалось «запустить» человечка в общество, в свет. Светлана Андреевна собственноручно, а также с помощью Марины, штатного имиджмейкера, сделала из Воронова чуть ли не голливудскую звезду.
— Как вас зовут, сэр?
— Бонд, Джеймс Бонд, — ответил Игнат.
Она рассмеялась.
— Мартини с водкой, — продолжал Игнат, — смешать, но не взбалтывать.
Игнат ей нравился. Очень. Он был моложе ее на десять лет. Не так много, чтобы испытывать по отношению к нему материнские чувства, но и не так мало, чтобы выстраивать какие-либо романтические планы. Светлана Андреевна думала о своем деловом предложении. Прекрасно понимая, что рано или поздно Игнату Воронову надоест изображать из себя скромного водилу охранной фирмы.
Скорее всего не очень поздно. В его возрасте раны затягиваются обычно гораздо быстрее, чем думаешь.
Шарик рулетки выбрал цифру «четырнадцать». Не «девятка», однако ставка «красное» сыграла. Светлана Андреевна снова поставила на «девять» и на «красное». Заказала себе чай с лимоном.
Сейчас ей требовалась помощь Борисыча. Она знала, что Борисыч ей не откажет. Тем более дело касалось Игната Воронова, а после истории с тысячедолларовой фишкой Борисыч заделался его тайным поклонником. Борисыча уважали многие. В том числе и в криминальной среде. Именно благодаря этому обстоятельству она находилась сейчас здесь. Светлане Андреевне требовался выход на Лютого. Хотя после всего, что произошло, она понимала — это будет непросто.
Вчера ей позвонил старый приятель с Петровки, Петр Григорьевич Новиков.
— Светик, привет тебе.
— Петр Григорьевич, здравствуйте. Как дела?
— Надеюсь, неплохо. Служим.
— Рада слышать.
— Ну а как твоя нива частного предпринимательства?
— По-разному. Тоже надеюсь, что хорошего больше.
— Все еще загорелая?
— Какое там! От отдыха одни воспоминания остались.
— Не сочиняй, не сочиняй, Светик. Наши намедни видели тебя на «круглом столе» в Домжуре…
— Севостьянов?
— И он тоже, старый змей. Говорит — наша Светик выглядит как жена миллионера.
Она рассмеялась:
— Петр Григорьевич, вечно вы меня вгоняете в краску.
— А я ему знаешь что ответил?
— Даже предположить не могу.
— Я ему сказал, что незачем тебе быть женой миллионера. Ты у нас — сами с усами.
— Ну вот, Петр Григорьевич, говорю же…
— Ладно, рад, что у тебя все в порядке. В наши края не собираешься?
— Да вроде не собиралась.
— Было б неплохо. Как там это дело? То, о чем ты меня просила, это твое расследование?
— Вы имеете в виду…
— Светик, ты понимаешь, о чем я говорю.
— Теперь уже да. Топчется. Вроде бы есть какие-то маленькие шажки, но не поймешь, в какую сторону.
— Значит, маленькие шажки?
— А что?
— Так.
— Петр Григорьевич, дорогой, не тяните. Я же чувствую… Что-то есть?
— Да, Светик, кое-что есть. Кое-что очень странное.
— Мне приехать?
— Было бы неплохо. Потолковать. Чайку попить.
— Петр Григорьевич, ну говорите же…
— Ой ты какая у меня быстрая. Ладно, слушай сюда. Только учти: может быть, все это полная ерунда. Но… Ты просила сообщить тебе о любой любопытной информации, касаемой… понимаешь? Дело у нас заведено, так и висит с той поры.
Тоже топчемся. Светик, тут факс нам пришел странный.
— Что за факс?
— Сейчас перешлю, сама поглядишь. Но два нюанса. Факс пришел из Батайского отделения внутренних дел.
— Батайск?.. Это что, Казахстан? Нет вроде…
— Небольшой город рядом с Ростовом-на-Дону.
— Ростов-папа?
— Точно. Коллеги попросили помочь разобраться.
— А в чем… цимус?
Он рассмеялся:
— В том-то и дело, что цимус весь в том, что не понятно, в чем цимус.
— Б-р-р-р-р, не успеваю за вашей мыслью.
— Видишь ли, там фотография. Сейчас перешлю, сама посмотришь. Честно говоря, такое… Непонятно. Очень непонятно. Светик, на фотографии изображена потерпевшая. Она была убита… сейчас посмотрю точно, когда…
— Но при чем тут…
— А, девочка, не торопись. Ладно, давай-ка я тебе сейчас все перешлю, ты помозгуй пока, а, скажем, часика в… два — тебя устроит в два?
Светлана Андреевна взглянула на список сегодняшних дел и обнаружила, что ну не к двум, а к половине третьего у нее высвобождается окошко.
— Петр Григорьевич, а в половине третьего не сможете?
— Нормально. Подъезжай. К половине третьего. Потолкуем. Очень… странно. Полагаю, с тебя коньяк.
— Ну, заинтриговали.
— Сейчас посмотришь сама. Давай «стартуй», тут один листик перегнать.
И про коньяк не забудь. Шутка.
— Поняла.
— Ну все. «Стартуем», а к половине третьего я тебя жду.
А потом у нее на руках оказался этот факс. Он выполз из черной пасти аппарата «Панасоник». Светлана Андреевна долго рассматривала фотографию. Она не проронила ни звука. Это что такое? Какая-то нелепая шутка? Она взялась руками за виски.
— Это что еще за бардак? — тихо произнесла Светлана Андреевна, словно обращаясь к собственным мыслям, устроившим сейчас в ее голове абсолютную путаницу. — Этого не может быть…
Светлана Андреевна предполагала увидеть на этой фотографии все, что угодно, но только не то, что выползло сейчас из черной пасти аппарата «Панасоник».
— Этого не может быть, — повторила она.
Два нюанса: факс пришел из Батайска, на фотографии изображена потерпевшая…
Она нажала на кнопку громкоговорящей связи и вызвала своего секретаря:
— Мариночка, Воронов так и не отыскался?
— Нет, Светлана Андреевна. Дома у него включается автоответчик. Судя по сигналу — переполненный. Я сообщила, что вы срочно разыскиваете его.
— Хорошо, спасибо.
Светлана Андреевна продолжала смотреть на лежащий перед ней факс.
Потом она попыталась проанализировать последние события, и неожиданно ее посетила совершенно дикая мысль.
Абсолютно дикая.
Вздор! Она попыталась отогнать эту мысль. Поискать более реальные и правдоподобные объяснения.
Но мысль эта еще посещала ее несколько раз. И хоть она гораздо больше напоминала дурной сон, после каждого посещения эта мысль все больше утверждалась в ее сознании.
…Снова выпала цифра «четыре». «Черное». Она опять проиграла. Она просто сидит сейчас здесь и проигрывает. Ставку за ставкой. Опять поставила на «девятку». Выпало «двадцать шесть». Мимо. Потом была цифра «два».
Светлана Андреевна думала, что стереотипы мышления, заштампованность мешают иногда видеть веши такими, как они есть. Более того — вполне возможно, что не иногда, а чаще всего. Сознание должно быть чистым, как «ноль», как «зеро». И тогда возможно, что некоторые веши, похожие на дурные сны, окажутся более правдоподобными. И… страшными.
— Полный разгром, — проговорила Светлана Андреевна, глядя на остаток своих фишек — от пяти стейков по двадцать фишек у нее сохранился лишь один.
Девушка-крупье, или дилер, лишь улыбнулась ей:
— Выпадает первая дюжина. Уже в который раз. Но «девятки» все нет.
— Не говорите.
— Любимое число?
— День рождения. Эхма! — Светлана Андреевна разделила оставшийся стейк на две неравные части и большую поставила на «красное». Остальное — на «девять». Была не была! Ва-банк!
Девушка-дилер закрутила номера и бросила шарик. Он запрыгал по двигающемуся кругу, потом его кинуло выше, шарик побежал по борту. Очень быстро. Описывая плавные дуги. Сейчас он упадет на движущийся черно-красный круг.
— Заканчиваются ставки, — произнесла дилер привычную фразу ровным, словно лишенным какого-либо эмоционального окраса голосом.
Светлане Андреевне очень требовалась помощь Борисыча. По своим каналам он мог отыскать Лютого. И передать Игнату Воронову о том, что им необходимо встретиться. Светлана Андреевна имеет кое-что для него, кое-что очень интересное. И похоже, у парня возникли серьезные проблемы. Более чем, если ее догадка верна.
Дурные сны…
Ни с чем не сравнимый звук пушенной рулетки, словно старый коньяк, одинаково равнодушный и к аристократам, и к ворам.
Круг Судьбы продолжал вращаться, шарик цвета слоновой кости запрыгал по нему, отыскивая из тридцати семи чисел рулетки единственное, открывающее тайну. Как хорошо быть рядом с этой тайной, как хорошо быть избранным ею.
Чистое, совершенно чистое сознание, как «ноль», как «зеро».
— Заканчиваются ставки, — произнесла девушка-дилер. И сейчас она произнесет финальное: «Ставок больше нет», и после этого все выборы будут сделаны и уже ничего не исправишь. Останутся лишь иные победы и вечное сожаление о несделанных ставках и невыбранных путях.
— С-т-а-в-о-к… — начала девушка-дилер.
Дурные сны — чистое сознание.
Светлана Андреевна вдруг взяла свои фишки с красного поля и со своей любимой цифры «девять» и передвинула все на «зеро». Все, что у нее было, все, что у нее оставалось. Ва-банк. Она бесконечно уменьшила свои шансы, лишь один из тридцати семи, и при чем тут «зеро»?
— Ставок больше нет, — объявила девушка-дилер.
«Значит, успела, — подумала Светлана Андреевна, — но… Успела — что?
Все поставить на «зеро»?! И что я скажу? У меня был внутренний голос? Ну не смогла я! Не смогла…»
— Действительно ва-банк, — произнесла девушка-дилер, с сомнением глядя на огромный столбик желтых фишек на одной-единственной цифре «зеро».
Не совсем так. В какой-то короткий миг она все же почувствовала бархатистый трепет окружающего ее пространства и теплую волну, прошедшую по телу.

Канушкин Роман - Стилет - 2. Ночь Cтилета-2 => читать книгу далее


Надеемся, что книга Стилет - 2. Ночь Cтилета-2 автора Канушкин Роман вам понравится!
Если это произойдет, то можете порекомендовать книгу Стилет - 2. Ночь Cтилета-2 своим друзьям, проставив ссылку на страницу с произведением Канушкин Роман - Стилет - 2. Ночь Cтилета-2.
Ключевые слова страницы: Стилет - 2. Ночь Cтилета-2; Канушкин Роман, скачать, читать, книга и бесплатно