Левое меню

Правое меню

 Туманян Ованес - Барекендан 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Васина Нина

Сервис с летальным исходом


 

На этой странице сайта выложена бесплатная книга Сервис с летальным исходом автора, которого зовут Васина Нина. На сайте strmas.ru вы можете или скачать бесплатно книгу Сервис с летальным исходом в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB, или же читать онлайн электронную книгу Васина Нина - Сервис с летальным исходом, причем без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Сервис с летальным исходом равен 251.51 KB

Васина Нина - Сервис с летальным исходом - скачать бесплатно электронную книгу




«Васина Н. Сервис с летальным исходом»: Эксмо-Пресс; Москва; 2002
ISBN 5-699-01017-3
Аннотация
Мона, потеряв только что родившегося ребенка, решила утопиться. Она поехала на Оку и с моста прыгнула в реку. Открыв под водой глаза, Мона увидела… мужчину с металлическим кофром в руке. Очнулась она в больнице. Оказывается, когда ее вытащили из воды, в руках Мона крепко сжимала металлический кофр. С этой минуты она стала объектом пристального внимания органов. Сказав в милиции, что кофр принадлежит ей, она едет по адресу, указанному на конверте, найденном внутри кофра. В шикарном коттедже она обнаруживает двух маленьких голодных детей и подростка Колю, который утверждает, что это дом его дяди и что, приехав, он нашел в нем трупы дяди и его жены. Пока он бегал звонить родителям, трупы исчезли. Мона и Коля остаются в доме. Каждый пребывает в своем аду. Но они и не подозревают, что самое страшное и невероятное в их жизни только начинается…
Нина ВАСИНА
СЕРВИС С ЛЕТАЛЬНЫМ ИСХОДОМ
* * *
Одна молодая женщина, выйдя из родильного дома номер двадцать пять, решила покончить с собой. Она вдохнула глубоко, до головокружения, гулявший между деревьями в сквере прохладный мокрый ветер и осмотрелась на Ленинском проспекте. Ленинский проспект ей не понравился. Женщина поморщилась и поехала на троллейбусе до метро. Внутренняя опустошенность, которая, собственно, и толкала ее к смерти, не давала ей отвлечься чужой жизнью в толчее подземки, а высокая температура (молоко прибыло!) держала тело в наркотическом возбуждении и уже почти потусторонней отрешенности.
Оказавшись на Курском вокзале, женщина посетила салон-парикмахерскую (все в зеленых тонах — занавески, искусственная кожа кресел и рабочие нейлоновые фартуки), где потребовала остричь ее наголо, а на тонкие слабые пальцы поверх узких, коротко остриженных ногтей наклеить длинные и острые. “Наклеить намертво”, — попросила она и грустно усмехнулась сама себе. Ничему не удивляясь и не задавая вопросов, мастера в парикмахерской делали свое дело, только один перед стрижкой поинтересовался, не оставить ли на голове несколько полос из короткого ежика, а девушка, делавшая маникюр, предложила оформить каждый наклеенный ноготь в стиле ранних постмодернистов и еще добавить блестки. Женщина выложила из карманов куртки все свои деньги, выгребла мелочь, и этого хватило и на пять полос вдоль головы — от лба к затылку, и на художественное оформление искусственных ногтей.
Уходя из салона, женщина задержалась и несколько минут разглядывала на полу свои волосы, потом присела и погладила блестящий черный мех.
— У вас проявилась дивная лепка черепа, — утешил ее парикмахер.
И тогда женщина взглянула на себя в зеркало.
В любой другой день ее бы отнесло в сторону от этого изображения мученически глазастой идиотки с полуоткрытым ртом. Полоски темного ежика на белесой обритой коже притягивали зрачки, как пятно застывшего у разоренной помойки скунса.
Полосатый скунс на зеленом американском газоне. А лицо с полыхающими жаром скулами вполне сойдет за разоренную помойку.
— Спасибо, мне нравится, — сказала женщина.
И пошла в туалет.
Странно, но новые ногти почти не мешали, звонкие струйки молока били в белый фаянс раковины и звенели по-разному крошечными колокольчиками. Болели соски. Болела промежность (три шва), промокли чашечки бюстгальтера, и очень хотелось спать.
Женщина решила уехать подальше, туда, где есть вода и деревья, рождающие свежий ветер. И заодно — выспаться в электричке.
САМОУБИЙСТВО

Она проснулась на какой-то большой станции, потянулась и осмотрела платформу. На другой ее стороне стоял пассажирский поезд. У вагонов — суровые проводницы, на окнах — занавески, у занавесок — бутылки, чужие лица, еще не успевшие стереть с себя Москву, и кое-где — пойманным солнцем — букетики мимоз в стаканах.
Женщина вышла из электрички, прочла на ее первом вагоне короткую надпись “Тула”, прошла вдоль поезда и задержалась у окна купейного вагона. С той стороны расплющивалось щекой женское лицо, рядом с ним плыли по стеклу, от лица вниз, растопыренные ладони, закрывая весь мир сложным переплетением чужой судьбы на розовых влажных внутренностях. Мужчина не был виден совсем, но страсть, толчками сзади прижимающая лицо незнакомой женщины к стеклу, заставляющая сползать ее влипшие ладони вниз, была слышна и сквозь окно. Женщина на платформе улыбнулась (впервые за последние шесть дней), растопырила ладонь и приложила к подушечкам незнакомки за стеклом вагона свои — влажные и горячие. Сразу стало стыдно, как будто она украла чужой сгусток жизни и чужие отпечатки. Поезд неслышно тронулся, женщина прошла несколько шагов рядом, не отводя глаз от прижатых к стеклу пальцев незнакомки, а на каждом — свой разрез домика улитки, закручивающийся в центре. На левом указательном шрам, словно разрез панциря — хрупкий и прозрачный — нечаянно сломали и заклеили.
Поезд ушел.
Потянулись в электричку курившие на платформе мужчины. И женщина вернулась в свой вагон, и жалостливая старушка, всю дорогу не сводившая глаз с ее головы, подвинулась, пропуская к окну, и спросила: “Девочка, хочешь есть?” — и протянула половину булки.
Женщина тоскливо осмотрелась. Спрятала руки в рукава, набросила на голову капюшон и не подпустила слезы к глазам. Электричка набирала ход, была уже объявлена станция “Ока”, а она все думала
О женщине из поезда и почему-то была уверена, что женщина не знает мужчину, который просто подошел и пристроился сзади, и та, совсем другая, прекрасная и свободная, спокойно отдалась чужой страсти, не поворачиваясь к нему и не обращая внимания на стоянку поезда и на мир за окном. Ей нравилось думать о незнакомке, эти мысли не отвлекали от смерти, а просто придавали солнечному дню легкий оттенок прощания.
“Следующая станция — “107-й километр”.
Сквозь закрытые веки женщина почувствовала золотое свечение, дернулась, открыла глаза и сразу же влипла зрачками в огромные песчаные развалы у излучины реки. Кое-где в песке крошечные озерца воды блестели тонким ледком и резали по окнам электрички отраженным солнечным светом, как бритвой. Женщина вскочила, попробовала открыть окно, не получилось, тогда она поспешила к выходу, спотыкаясь о чужие ноги и сумки, а в тамбуре вдруг испугалась, что двери не откроются, и стала стучать по грязным стеклам и царапать резиновые прокладки дверей яркими ногтями, как только электричка замедлила ход.
Когда она вышла из вагона, то сразу же присела, обессилев. Как будто достигла желанного места, больше не надо никуда бежать, ничего искать. Какая удача, эта река! Солнечная, холодная и с быстрым течением. Как хорошо, что не придется вешаться, травиться или бросаться под поезд!
Женщина не умела плавать.
Забегая на мост, она с восхищением смотрела вниз на воду, на огромный песчаный развал там, где река, изгибаясь, образует небольшую заводь, и бульдозер, застрявший на самом берегу этой заводи, казался детской игрушкой, забытой в песочнице.
Когда электричка затихла вдали, наступила абсолютная тишина, настолько прозрачная, что тихий свист ветра и шорох обнажившейся из-под стаявшего снега прошлогодней сухой травы казались чьим-то дыханием. Несколько раз женщина испуганно оглядывалась, почувствовав шаги за спиной, а это шуршал полиэтилен рваного пакета… Или прибившаяся к насыпи бумажка… Или птица чиркнула крылом у самого лица…
Ни души.
Женщина подошла к середине моста, наклонилась и засмотрелась на воду. Установить зрачки в одном месте не удавалось, вода заколдовывала их беспрерывным, почти неуловимым движением и увлекала за собой, вдаль, куда-то далеко и глубоко, где жизнь совсем другая. Из-под опор моста выплыла небольшая резиновая лодочка, в ней двое мужчин отчаянно сражались, размахивая короткими широкими веслами, — вода уносила их, как зрачки женщины, как растворенную золотую нефть солнца, как небольшие льдинки с накипью грязного снега.
Сзади раздались шаги, кто-то поднимался по насыпи, но женщина не повернула головы, она, успокоенная рекой, уже собралась в последний путь, и ей стало все безразлично.
Кто-то остановился рядом, кто-то дышал и чертыхался, а вода все не отпускала взгляд.
— Боже мой, до чего же вонючие эти сапоги! — возмутился женский голос рядом. — Ты что, собралась топиться?
Женщина, повисшая на перилах, кивнула и тут же испугалась. Меньше всего на свете ей сейчас хотелось уговоров или героических порывов спасателей на водах. Она осторожно покосилась и рассмотрела сидящую рядом на асфальте женщину с белыми волосами. Блондинка была в длинной расстегнутой солдатской шинели, из-под которой выглядывала накипь кружев на розовом шелке нижней короткой рубашки, и в колготках. Она только что сняла огромные кирзовые сапоги устрашающего вида и понюхала их. Было заметно, что рвотные потуги после этого еще не совсем оставили ее, хотя сапоги были отброшены далеко в сторону. Расставив ноги, блондинка с интересом посмотрела на женщину, вцепившуюся в перила. Правая сторона лица блондинки была разбита, кое-где кровь подсохла, но скула подтекала розовой сукровицей. Колготки на коленках оказались рваные, из дыр совсем по-детски выглядывала стертая до крови кожа. Женщина у перил хорошо помнила ощущение этих ран — в десять лет земля и асфальт слизывают кожу с колен быстрым и жестким языком, она часто тогда дралась и слыла среди мальчишек своего двора первым бойцом.
— Хороша, да? — скривилась блондинка, стаскивая рукав шинели. Локоть тоже оказался разбитым. На шелке рубашки засыхали бордовые пятна. Потрогав ранку, блондинка грязно выругалась, натянула рукав и запахнула шинель, закрыв ее полами коленки. — Если мужик отпадно трахается, всегда жди неприятностей, — доверительно сообщила она. — Ну нет в мире совершенства, что уж тут поделать!
— На твоей планете есть охотники? Нет?! А куры? Куры есть?! — неожиданно для себя продекламировала Экзюпери женщина у перил, вздохнула и закончила:
— Нет в мире совершенства…
— Да-а-а, — задумчиво протянула блондинка и встала. — Сейчас в психушках так стригут? — Осторожно переступая ступнями в колготках, она подобралась поближе и внимательно посмотрела на воду. — Плавать умеешь? — поинтересовалась она.
— Нет.
— Одобряю, — кивнула блондинка. — А то некоторые, знаешь, прыгают топиться, имея первый разряд по плаванию. Если зимой, еще ничего, бултыхаются долго, но от холода постепенно коченеют. А ты сразу ко дну пойдешь, не беспокойся.
— Не надо меня уговаривать. — Женщина отодвинулась от нее на два шага.
— Ладно. Только сама пойми, холодно мне так стоять. Какого размера у тебя ботиночки?
— Тридцать восьмой…
— В самый раз. Ты не могла бы…
— Не надо меня уговаривать! — закричала женщина. — Уйдите, я хочу побыть одна! Я все равно прыгну, уходите!
— Не ори! — блондинка огляделась. — Очень нужно мне тебя уговаривать. У меня ноги замерзли, а в сапогах сорок пятого, да еще таких вонючих, далеко не уйдешь. Если ты твердо решила умереть — пожалуйста, я не против, только ботинки оставь. На кой они тебе, еще мешать в воде будут. Тебя как зовут?
— Мона, — прошептала опешившая женщина.
— Мо-о-она, — протянула блондинка, усмехнувшись. — А псевдоним? Ладно, ладно, не отвлекайся, это я пошутила. Я хотела сказать, что с таким именем и псевдонима не требуется. Отдашь ботинки или хочешь на том свете истоптать все лужайки в раю?
— А… Пожалуйста. — Мона присела, расшнуровывая ботинок.
— Вот и умница. — Женщина подвернула под себя шинель и села рядом на асфальт. — Нет, спасибо, носки не надо, я не гордая, на голую ногу надену. Слушай, раз уж ты разулась, может, и джинсы подаришь? Коротковаты, конечно, будут, но ничего.
Мона, как в бреду, сняла джинсы.
— Смотри, как удачно! — обрадовалась женщина. — Ты не голая остаешься! Шерстяное бельишко ничего себе, а? Немецкое?
Она сбросила шинель и подпрыгивала на ней, стараясь влезть в джинсы.
Мона посмотрела на свои длинные рейтузы из тонкой шерсти, заканчивающиеся у щиколоток изящным плетением из ниток. Потом — на блондинку, кое-как натянувшую джинсы (не застегиваются), на кружева ее шелковой рубашки, на тонкие лямки на загорелых плечах, на острые бугорки грудей, на кожу, покрывающуюся на холодном ветру шершавыми пупырышками.
— Знаете что, — решилась Мона и стащила с себя куртку, — у меня свитер теплый. И куртку возьмите.
— Вот спасибо, вот угодила! — обрадовалась блондинка и, стуча зубами, натянула свитер.
Теперь Мона стоит на мосту в носках, длинных рейтузах и в паре к ним — шерстяной фуфайке с кельтской вышивкой на груди.
— Хорошо выглядишь! — похвалила блондинка. Задержалась глазами на двух мокрых кругах на груди Моны, подняла было удивленно брови, но потом заторопилась. — Ныряй, чего мерзнуть! Хочешь, помогу влезть на перила?
— Нет, что вы… Я сама. Уходите. Мне так удобней будет.
— Как скажешь, — с облегчением вздыхает блондинка и медленно уходит. Поднимает руку и машет в воздухе, не останавливаясь и не поворачиваясь. Никому и в никуда.
И тут Мона вдруг поняла, почему лицо блондинки ей показалось знакомым.
— Стойте! — кричит она и бежит на цыпочках, перескакивая через лужицы.
— Нет, так не пойдет. — Блондинка остановилась, но не повернулась, а только с досадой развела руками.
Мона подошла совсем близко, а блондинка все не поворачивается. Мона говорит ей в затылок:
— Я хотела спросить…
— Слушай, я не знаю, какой у тебя диагноз, но, если ты передумала топиться, извини, одежду обратно я не отдам. Возьми шинель, погрейся, подумай…
— Нет, я хотела спросить, вы ехали сейчас в поезде? Там… — машет рукой Мона в сторону города. Блондинка резко повернулась, и теперь Мона видит ее холодные глаза и рану на щеке и вдруг понимает, что женщине должно быть очень больно от такой раны, а еще на коленках и на локте… А она не хнычет, а шутит и веселится.
— Я ехала в поезде и так затрахалась, что потеряла ориентацию. Выпала из времени, понимаешь? Такие мужики попадаются очень редко, чтобы подходили и по физиологии, и по запаху, и чтобы нежные, ну, ты меня понимаешь?..
— Да, — кивнула Мона, пряча глаза.
— Не понимаешь ты ничего, да ладно. Мне надо было выйти в Серпухове, а я все забыла, как отключилась. Устроила себе небольшое путешествие в параллельные миры. Очнулась, лежу на полке в одной рубашке, а чемоданчика нет. Я, в чем была, бросилась по вагону, а он, голубчик, уже дверь открывает! Перед этим мостом поезд как раз ход замедляет, я думаю, он не первый раз здесь промышляет, знает, где и когда прыгнуть надо. Не на ту напал! Короче, вывалились мы с ним вместе. Пока дрались, скатились в воду. Вот такая получилась любовь. Это все? Я могу идти?
— А поезд ушел, да? — прошептала Мона. Ей стало грустно, что прекрасная история расплющенного о стекло лица из любовной превратилась в криминальную.
— Поезд! — хмыкает блондинка. — Чемоданчик мой уплыл, вот это, я скажу, проблема так проблема! Деньги, документы, все — буль-буль! Хорошо, солдатики попались, они песок на том берегу грузят. Одолжили вот шинельку и хрустальные башмачки.
— В куртке мой паспорт. В боковом кармане. Можете взять себе, если нужен. Только там справка… Отдайте ее мне.
— Справка из психушки? — спрашивает блондинка, шаря в кармане куртки.
— Нет. Из родильного дома.
— Спасибо за паспорт. Хочешь совет?
— Нет, я пойду.
— Надень шинель, спустись к солдатикам. Они, бедненькие, женщину не нюхали уже года полтора.
— Я не подойду, я пока не готова, — выдавливает улыбку Мона, засовывает сложенный маленький листок в лифчик и уходит.
— Они любой будут рады!
Тогда Мона поворачивается на ходу и показывает пальцем себе между ног. Блондинка видит расплывающееся темное пятно, как раз под выступом лобка, замолкает и прикусывает губу. Она листает паспорт Моны, пока та карабкается на перила, и еще ждет некоторое время, чтобы посмотреть сам прыжок. Взобравшись на перила, женщина несколько секунд балансирует. Издалека кажется, что хрупкий канатоходец стоит в цирковом обтягивающем костюме и не видит в отсвечивающем от воды солнце струну каната, поэтому шагает вниз наугад и летит к воде, гордо выпрямившись, вытянув в струнку ноги и взмахивая руками, как птица крыльями.
Я летела, летела, махала крыльями… Конечно, надо было попросить блондинку столкнуть меня. Чтобы испугаться. Чтобы неожиданно и страшно. Чтобы крыло не поймало ветер. Тогда, упав под воду, я бы со страху наглоталась как следует и, глядишь, быстренько утонула. А так получилось даже смешно. Вошла в воду как нацеленный кинжал — спокойно и быстро, набрав перед этим воздуха, сколько смогла за длинный последний вдох. Вода сомкнулась над головой и сразу же оглушила странным утробным гулом — а мне казалось, что под водой должно быть тихо, как в гробу!.. Я опускалась… Опускалась… Совершенно расслабившись и не испытывая ни малейшего желания вдохнуть. Тело словно плыло в замедленном времени, потом в какой-то момент зависло в невесомости и стало заваливаться на бок.
Я решилась и открыла глаза. Мне даже понравилась размытая полупрозрачность этого странного мира, и, если бы не ледяной холод, я бы нашла силы восхититься зеленоватым оттенком расплавленного солнца — такого далекого, что сразу успокоилась: уже не выплыть.
Делая в мокрой невесомости огромные шаги и помогая себе при этом руками, я кое-как выровнялась и даже продвинулась вперед, выпуская пузырьки воздуха. Кровь в висках пульсировала в чужом для этого медленного мира ритме и отвлекала. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, я дернулась, вытолкнулась вверх, в яркое свечение мартовского солнца и помимо воли глубоко вдохнула.
Похоже, мое тело совершенно не собирается тонуть. Ладно, куда ты денешься, вон уже руки не двигаются, и пальцы так закоченели, что кажутся переломанными. Нырнуть еще раз, что ли? Расслабляюсь и медленно опускаюсь под воду. Интересно, если замерзать в поле под деревом или в воде, ощущения одни и те же? В воде интересней. Вон впереди что-то чернеет, пойду туда.
Растягивая ноги почти на шпагат, помогая себе руками, я, однако, двигаюсь под водой уже еле-еле, в грудь вонзились тысячи иголок, они стараются пробраться по молочным протокам поближе к сердцу и заколоть его. Если уж мне уготовано не утонуть, а замерзнуть в холодной воде, может, высунуть голову и смотреть при этом на небо? Так и сделаю, вот только разгляжу поближе, что это зацепилось за утонувшую корягу… Ну еще один шажок!.. Интересно, а мозгам бывает холодно?
Я вижу сначала руку, похожую на руку манекена из залитой искусственным светом витрины — такая она бледно-желтая, потом металлический чемоданчик в этой руке — почти квадратный кофр, потом часы на запястье, потом блестящую “молнию” куртки, потом странную черную щель, из которой торчит разрез трубки, а когда понимаю, что это перерезанное горло, что голова завалилась назад — такой вот глубокий разрез, — забываю, что я под водой, и ору.
То есть, конечно, я пыталась заорать. Я, наверное, даже могла бы запросто свалиться в обмороке, если бы в этот момент, наконец, не начала захлебываться и тонуть.
— Вы должны выпить двести граммов водки и спеть песню.
…Я шла по берегу одна, светила полная луна, и лодочка в волнах плыла, как птица в облаках, а на… — Любую песню, можно про елочку!….а на дорожке серебра играла в прятки детвора, топила звезды, ела мед, звала к себе… Не мой черед… А-а-а-р-р-р…
Это меня стошнило. Задумчиво разглядываю лужицу на линолеуме. Пожалуй, тут будут все двести граммов.
— Смотрите на меня! — рассерженно требует кто-то рядом.
Поднимаю голову.
— Вы меня видите?
Киваю и вытираю уголком жесткого одеяла подбородок.
— И как вы думаете, кто я есть такой? Лицо напротив скалится желтыми зубами и поблескивает толстыми стеклами очков.
— Что? Никаких версий? Ладно, ответьте, пожалуйста, на несколько вопросов. Ваше имя и фамилия?
Я задумываюсь. Лучше было этого не делать. В голове одновременно всплывает несколько имен, одно из которых — Леопольд. Я раздвигаю подмокшее кое-где одеяло и осматриваю себя. Так, Леопольд не подходит. Тогда…
— Мо-на Ку-ку… Кукулевс-с-с..
— Громче!
— Мона Ку… Кукулевская.
— Так, запишем… Мона, а потом? Сколько “ку-ку”?
— Одно “ку-ку”.
— Отлично. Как себя чувствуете, Мона?
— Можно я выну прокладку?
Не дожидаясь ответа, закрываюсь одеялом и кое-как достаю прокладку из сопротивляющихся мокрых рейтуз и трусов. Стало намного легче, теперь уже не кажется, что у меня между ног превращается в гель половина Оки. Оглядываюсь в поисках урны, не нахожу ничего подобного и вопросительно смотрю в удивленное лицо.
— А вы бросьте на пол, — советует лицо.
Бросаю. Нет, так не годится. Уж очень странно она смотрится даже рядом с только что вылившейся из меня водкой. Осторожно задвигаю прокладку под лавку ногой в мокром носке и интересуюсь:
— Вы — спасатель на водах?
— Какие еще версии будут?
— Постовой на мосту? Или этот… ефрейтор по надзору за военнослужащими?
— Где ваша одежда?
— Я ее отдала ограбленной женщине.
— А документы?
— И паспорт тоже.
— Сказать вам, кто я?
— Как хотите…
Щеки разгорелись, в желудке тоже начался пожар. Не все вылилось.
— А все-таки, как вы думаете? Вы пришли на мост, разделись, прыгнули в воду, а когда открыли глаза, увидели меня. Ничего на ум не приходит? А тем не менее это банально. Уясните только, вы — там, где и хотели оказаться! — радуется смешной человечек, присев передо мной на корточки.
— Вы хотите сказать, что я на дне реки? Не мой черед…
— Нет, еще дальше!
— Что, вообще?.. Я умерла?
— А вы разве не этого хотели? Посмотрите вокруг! Что вы видите?
— На рай не похоже, — осматриваюсь я.
— Самоубийцы в рай и не попадают. Но это еще и не ад. Это предварительное чистилище.
Я сижу в длинном коридоре, уставленном вдоль стен лавочками. Множество дверей с табличками, некоторые открыты, из них снуют туда-сюда люди в белых халатах, у окна — установка с перевернутым вверх дном баллоном с водой. Вдоль стены короткими мелкими шажками ползет странное существо в халате, неся перед собой на весу загипсованную руку. Больница… Уже совершенно согревшись в одеяле, я откидываюсь назад, прислоняюсь затылком к стене.
— Я видела этот фильм, и он мне понравился. Но я — не Депардье, а вы — не Полянский. Прекратите изображать бога.
— Не сопротивляйтесь, — улыбается человечек внизу. — Вы что, думаете, можно утонуть и не умереть? Пойдемте в кабинет. Я покажу вам снимки вчерашней расчлененки. Такое увидишь только в аду. Молодая мамаша разрезала на куски своих детей, аккуратно разложила части по пакетам и выкинула все на помойку. И вы станете меня убеждать, что мы с вами живы? Мы давно на том свете, дорогая моя Мона Кукулевская, и подтверждением тому служит ваш чемоданчик.
— Мой — что?..
— У вас в руках был чемоданчик, вот, пожалуйста, узнаете?
Человечек встает, тянет меня за руку к себе, я встаю, он подталкивает меня в спину к ближайшей открытой двери. Я делаю несколько шагов совсем неуверенно, хорошо, что он поддерживает меня сзади, я почти разучилась ходить. В небольшом кабинете на столе — раскрытый металлический чемоданчик. У стола стоит молодой человек с готовностью к подвигам на веселом лице.
— Проходите. Это оперуполномоченный отдела по розыску пропавших, по-простому опер. Мы пытались выяснить вашу личность, вскрыли чемоданчик, кстати, вы делали его на заказ? Наши специалисты похвалили замки. Они их открывали почти час. Узнаете?
— Я впервые вижу этого человека.
— Смотрите на чемоданчик!
— А почему я должна его узнать? — Пошатнувшись, добираюсь до кушетки, застеленной коричневой клеенкой, и сваливаюсь на нее. Я узнала этот чемодан, более того, я вдруг подумала, что даже предположительно знаю мужчину, который его держал в руке под водой. Только вот, какая жалость, я совершенно не представляю, как объяснить это все смешному прихрамывающему человечку, возомнившему себя богом? “Этот чемоданчик принадлежит крашеной блондинке, которая ходит в моей одежде и с моим паспортом, а украл его превосходный любовник-авантюрист, который потом выпрыгнул из поезда у моста”.
— Потому что он был у вас в руке, когда вы бултыхались в речке. Вы не отпускали его, даже когда из вас выливали воду и делали искусственное дыхание. И в “Скорой помощи” не отпускали, вот только тут врачи кое-как его вытащили. Неужели не узнаете? Такое дорогое изделие, вы только посмотрите, как все точно подогнано, какие клапаны, прокладки! Вода прошла внутрь только в одном месте, вот тут, видите?
Я встаю, подхожу к столу, закрываю пустой чемодан, осматриваю его в закрытом виде, до кушетки не дойти, падаю на ближайший стул и честно отвечаю:
— Да. Узнаю.
— Прекрасно, тогда вы должны помнить и о его содержимом!
— А вот это, извините, трудно объяснить, но я…
— Понимаю! — кричит прихрамывающий человек в очках. — Все понимаю. Сейчас вам оперативник все объяснит. Петя!..
Закрываю глаза. Отлично. Сейчас мне назовут имя блондинки (она же говорила, что в украденном чемодане были ее документы и деньги), спросят, почему в этих документах нет ни слова о Моне Кукулевской и откуда у меня куча денег. А должна быть куча, должна… Иначе зачем тогда было его красть?
— Дайте чаю, — прошу я.
Хорошо бы успеть выпить пару чашек перед тем, как меня арестуют.
— Петя! — приказывает хозяин кабинета.
Оперативник, уже набравший воздуха для подробных объяснений, разочарованно идет к тумбочке у окна и тычет в розетку вилкой чайника. Пока чайник шумит, мы все молчим, я читаю табличку на открытой двери: “Зав. отделением Гринько П.П.”, опер Петя достает из тумбочки стакан.
— Два стакана, — говорю я.
Он смотрит на своего начальника с раздраженным недоумением, но достает еще один стакан. Бросает в каждый по пакетику чая и по три… о, по четыре куска сахара! Вероятно, выгляжу я совсем хреново. Спасибо, Петя…
— Сначала я подумал, что вы парикмахер по вызову! — не выдерживает паузы хозяин кабинета. — А Петя говорит…
— Я сразу сказал, что набор ножниц, ножей, пилочек и шлифовальный станок сделаны на заказ из дорогого металла, — подхватывает Петя. — Это делали не у нас. В Германии?
Я пожимаю плечами, шаря глазами по столу, чтобы понять, о чем они говорят. Особенно меня напрягает словосочетание “шлифовальный станок”. Неужели я в полном беспамятстве вытащила из руки мертвеца чемодан с набором инструментов фальшивомонетчика?!
Петя убирает несколько толстых папок в шкаф, освобождая ближайшую тумбочку, подтаскивает ее ко мне поближе и даже размешивает с замедленным показным терпением сахар в обоих стаканах! Я вдыхаю запах чая, осторожно протягиваю левую руку, обхватываю стакан и жду, пока тепло дойдет до сердца. Пока я греюсь и пью чудовищно сладкий чай, Поспелов Кузьма Ильич (он наконец представился и оказался следователем по особо важным делам из Москвы) и местный оперуполномоченный Петя, с выражением злорадства на лице, подробно объясняют мне, что они нашли в металлическом чемодане и кто я такая есть вообще.
Итак. На столе возле открытого чемоданчика лежат: три женских парика из натуральных волос, накладные усы и борода, шесть тонких резиновых масок с разными конфигурациями носа и надбровных дуг, два набора дорогой косметики, восемь шприцев, четыре упаковки с подкожным силиконом, две баночки крема разных тонов, два баллончика аэрозоля с жидкой кожей — “для белых людей и для нефов”, как объяснил Петя; в металлическом контейнере, похожем на небольшой термос, оказывается, хранится ядовитейшая концентрированная кислота — “десяти литров этой разведенной жидкости достаточно, чтобы тело в ней растворилось без остатка!”; упаковка резиновых перчаток, растворитель для органического материала, пластмассовая коробочка с линзами для глаз трех цветов и еще одна — с накладными ногтями; кисточки, салфетки, вазелин, спирт, ацетон…
— Вот, можете ознакомиться, я составил полный список! — Петя протягивает мне бумажку.
Внимательно ее изучаю. Кроме вышеперечисленного, в чемоданчике еще находился так называемый “набор парикмахера”, странный прибор, названный в списке “шлифовальным станком с выдвижной пилой, работающим от сети и от батареек”, и упаковка тампаксов. Никаких документов, никаких денег. Равнодушно возвращаю список и уговариваю себя как следует подумать.
Думать мне трудно. С этим своим неудачным затоплением я совсем забыла, что случается с моим организмом после одного стакана чая, а уж после двух!.. У меня заныли подмышковые впадины, заболела грудь, как будто из нее через соски тянут жилы, горячая волна ударила в голову, а руки и ноги похолодели, короче — молоко пошло!
— Может, все-таки споете? — злорадно интересуется следователь Поспелов.
Неужели я и вправду попала на тот свет? Почему меня опять просят спеть? Никогда не отличалась вокальными данными, более того, я правильно ловлю мелодию, только если пою почти шепотом, стоит напрячь голос — он срывается и портит песню. Встаю и тащусь к столу.
— Попрошу руками ничего не трогать! — закрывает грудью стол Петя. — Мы сняли у вас отпечатки пальцев и должны сравнить с теми образцами, которые нашли на наружной поверхности чемодана и на пузырьке с вазелином!
Смотрю на пузырек с вазелиновым маслом. Вот Петя удивится, если я предложу свою версию использования этого препарата! Допустим, раскованный, или, как это называют в прессе, извращенный, секс… Интересно, кто брал вазелин из чемодана? Женщина? Конечно, женщина, это же ее чемодан, если это вообще тот чемодан, который украли у блондинки. Она бы не разрешила полезть в свой чемодан случайному любовнику. Ладно, даже если это совсем другой чемодан и человек с перерезанным горлом в реке не воришка из поезда, а сам по себе — суперагент (кто еще может таскать целый чемодан таких странных вещей!), мне-то от этого не легче!
Похоже, эти двое убеждены, что поймали важную птицу, и мне следует очень постараться, чтобы убедить их в обратном.
— Откройте чемодан, — прошу я Петю.
Внимательно осматриваю внутренность металлического ящика. Действительно, сделан на заказ — для каждого из находящихся в нем предметов выделено свое место, специальные крепления на крышке, углубления в днище для банок и небольшого контейнера с кислотой, натянутые резинки, за которые удобно заправлять пакеты, например, с париками и резиновыми масками, для шприцев — пластмассовое отделение с защелкой. А это что? Наклоняюсь и внимательно изучаю кружок из чего-то вроде серебра с монограммой. Переплетенные “М” и “К”. Вот это уже интересно… Надо сесть.
— Заметили? — радуется Поспелов. — Ваши инициалы! Спойте, Мона!
— Только после ваших разъяснений.
Звонит телефон. Прямоугольник окна медленно плывет в сторону, это я начала заваливаться на стуле, и услужливый Петя подскочил и подставил под мое плечо бедро.
— Это не ваши отпечатки, — сообщает Поспелов, опустив трубку. Он не огорчен, только замечает, что отпечатки двух разных людей, и — что самое странное! — один из этих людей числится у них в картотеке, да-да!
— Как хорошо! — вздыхаю я с облегчением. — Вы его немедленно отыщете и обо всем расспросите!
— Он второй год в розыске, — остудил мою радость следователь.
— Я думаю, что отпечатки этого человека на поверхности чемодана, так?
— И что? — не понимает Петя.
— Ничего. Если вы считаете, что это мой чемодан, почему не предположить, что кто-то в электричке помог его положить на верхнюю полку?
— Эту историю Штирлица все знают, — хмыкает Поспелов. — Только вы ведь никому не доверите свой чемоданчик!
— Я устала. Чего вы хотите?
— Чтобы вы спели!
— Давайте так, — предлагаю я севшим голосом и облокачиваюсь на услужливое бедро Пети спиной, — вы рассказываете, за кого вы меня принимаете, а я вам объясняю, в чем вы не правы. И постарайтесь коротенько, а то у меня мало времени, могу свалиться в обморок.
— У вас такое сонливое состояние из-за уколов. Постарайтесь сосредоточиться, но сильно не напрягайтесь. В этом чемоданчике полный набор для быстрого и качественного изменения внешности, согласны? А содержимое контейнера и пузырьков можно использовать для быстрой очистки места преступления.
— Очистки? — я ничего не понимаю.
— Тело средних размеров, как уже заметил оперативник, растворяется в разведенной кислоте в течение двадцати — двадцати пяти минут, пятна крови, даже старые, отмываются растворителем для органики, у вас есть даже пила для расчленения! Будете отпираться? Или споете?
— Подождите, за кого вы меня приняли?
— За учительницу пения, конечно!
Нет, в этом потустороннем мире определенно есть что-то странное, что-то не поддающееся объяснению.
— В лесу родилась елочка… — затянула я осторожно.
— В лесу она росла! — хором подхватили двое мужчин в кабинете.
— Вы оделись медсестрой, усыпили агента Успендрикова в машине “Скорой помощи”, а в больнице номер двадцать девять, куда Успендрикова привезли, растворили его в процедурном кабинете в ванне. Не отпирайтесь, мы нашли остатки кислоты в стоке, — отрапортовал Поспелов.
— Когда-а-а? — со стоном интересуюсь я.
— Вот, пожалуйста, результаты экспертизы от десятого марта. Нам ужасно повезло, ужасно! Процедурный кабинет был закрыт в праздник, а десятого, как только открылся, медсестра, увидев ванну, сразу же вызвала санэпидемстанцию. И работники этой самой санитарно-эпидемиологической службы сразу же взяли анализ и из ванной, и из стока!
— Стоп! — я попыталась крикнуть, но получилось едва слышно. — Когда я его растворила в ванной?! Этого, вашего…
— А растворили, соответственно, восьмого! Как раз в Международный женский день.
Терпеть больше сил нет. Я оглядываюсь в поисках раковины.
— Мне нужно в туалет.
— Не нагнетайте обстановку!
Он прав. Раковина, кстати, не очень удобна для сцеживания. Проще делать это сидя и, к примеру, в стакан. Сбрасываю с плеч одеяло, задираю футболку, отстегиваю чашечку мокрого лифчика, и первые струйки молока бьют в пакет с заваркой на дне стакана.
— Не обращайте внимания, — говорю я оцепеневшим мужчинам. — Продолжайте. Я вас внимательно слушаю.
— Это что, шутка? — интересуется Петя. — Как вы это делаете?
Направляю сосок на Петю, обливаю ему брюки и объясняю:
— Встроенный механизм. Заправленный в грудь пластиковый баллончик с окрашенной в белый цвет ядовитой кислотой. Используется исключительно в целях самообороны и устрашения противника в интимной обстановке. Кстати! Вылетело из головы! — Достаю из чашечки размокший и еле живой листок бумаги. — Ваша лаборатория, надеюсь, сможет доподлинно установить каждую букву и печать на этой справке. Работайте, Петя!
— Это что же получается? — растерянно спрашивает следователя Петя, отпрыгнувший от меня на всякий случай метра на три.
— Ерунда какая-то получается. — Поспелов снимает очки и вытирает стекла платком. — Что это за справка у вас там?
— Из родильного дома. Зашибенное алиби. Как раз на восьмое марта. Так получилось, что я в тот день рожала. И самое главное тому доказательство в данный момент наполняет ваш казенный стакан.
— Где рожали? — уныло интересуется Поспелов, уже сняв трубку телефона.
— Двадцать пятый роддом. Далековато, кстати, от той больницы, — намекаю я на всякий случай. С него станется высчитывать, хватило бы мне времени родить, переодеться медсестрой, съездить за этим несчастным Успендриковым и растворить его в кислоте.
Минут пятнадцать, пока следователь проводит розыскную работу по телефону, я спокойно сцеживаюсь. Закончив выяснение моего алиби, Поспелов направляет на меня унылый и сердитый взгляд, убойная сила которого вполне может заменить небольшую резиновую пулю.
— И что же это получается? — спрашивает он наконец. — Вы выписались из родильного отделения и поехали топиться?
— Не сразу. Сначала я сделала прическу. Нравится? — наклоняю голову, чтобы Поспелов получше разглядел полоски темного ежика.
— Вы прыгнули в воду с младенцем? — осипшим голосом интересуется оперативник Петя.
Я с интересом разглядываю его напрягшееся в ожидании ответа лицо. Поспелов, отшлифовав стекла очков, надевает их и тоже смотрит на Петю ошарашенно.
— А что я такого сказал? — тот не выдерживает наших взглядов. — Она же из роддома вышла, так? И где ребенок? Почему это ей нужно было ехать сюда и топиться?!
— Потому, что он умер, — говорю я тихо. Получилось спокойно и достаточно отстраненно.
В этот момент я поняла, что нужно побыстрей отсюда выбираться. Я все еще не могу заплакать, а значит, вполне готова для повторной попытки сведения счетов с жизнью. Почему-то мне кажется, что как только я зареву, то сразу передумаю умирать.
— Гражданка Кукулевская, — тихо спрашивает Поспелов. — Это ваш чемоданчик?
Если я скажу, что не мой, придется объяснять, откуда он у меня взялся. Они, конечно, быстро обнаружат тело мужчины под водой и рану у него на шее, после чего придется объяснять, зачем я забрала у покойника чемодан и, конечно, чем я перед этим перерезала ему горло.
Если я скажу, что чемоданчик мой, придется объяснять назначение всех этих странных предметов, зато, если поверят, должны выпустить.
— Мой, — киваю я.
— И как же вы объясните…
— Запросто. Вы правильно определили назначение всех этих предметов. Только они служат не для уничтожения покойников, а для их украшения.
— Украшения?
— Да. Представьте, что это чемоданчик стилиста-косметолога для анатомопластики.
— Что, вот эти маски с носами и бровями?.. — возбуждается Поспелов.
— Конечно. Вы же следователь, вам ли не знать, в каком виде иногда находят погибших от взрыва или от огня. Приходится восстанавливать лицо по фотографии и по строению черепа.
— А кислота?! — в отчаянии интересуется Петя.
— Восстанавливать — это не значит только наращивать. Иногда приходится кое-что снять до костей. Отпилить лишнее, — добавляю я не совсем уверенно и съеживаюсь.
— Вы, похоже, не очень любите свою работу, — качает головой Поспелов.
— А чего бы тогда я решила топиться с чемоданчиком? Любовь здесь ни при чем, речь может идти только об уважении. Я эту профессию уважаю.
— Постойте, а косметика, искусственные ногти, тампаксы?! — не может смириться Петя.
— Извините, это личное. — Я поднимаю вверх ладони и шевелю пальцами, на которых не хватает четырех накладных ногтей. Тут же я представила, как они плавают яркими рыбками у коряги с трупом — потерявшиеся в Оке чешуйки моей неудавшейся смерти, блестки в стиле раннего постмодернизма…
— А почему нет ни одного отпечатка внутри чемодана? — Следователь почти сдался, так, для верности ищет, за что бы зацепиться.
— Представьте, что человек аккуратный перед подобной работой всегда сначала наденет перчатки.
— Опишите подробно женщину, которая забрала вашу одежду и документы, — бурчит он и с силой шлепает ручку на листок белой бумаги.
ЛЮБОВЬ
Подросток Коля Сидоркин к шестнадцати годам имел рост метр девяносто два, не пропускал ни одни районные соревнования по баскетболу, но в профессионалы идти отказался — сказал, что слишком любит поесть и поваляться на диване. Сочинения он писал только на пятерки, имел отличную память и за один беглый просмотр мог запомнить до восьмидесяти процентов текста на странице. На городской олимпиаде по русскому языку получил третье место, родители затаили дыхание, но Коля объявил, что как Набоков он в жизни не напишет, а заниматься мурой неохота. Медленно плетясь к совершеннолетию (а чего торопиться — он уже достаточно подрос и проявил себя), Коля Сидоркин легко обгонял всех на стометровке в бассейне, начал было поднимать штангу, но вдруг, совершенно неожиданно для одноклассников и для родителей, очутился на сцене ночного стриптиз-бара в одних плавках.
Психолог, к которому обратились родители, просил их не проявлять заметных признаков беспокойства, спустить все на тормозах, как будто ничего не произошло, как будто это не их сын пришел нетрезвый в половине пятого утра с целой пачкой скомканных долларовых десяток и вымазанный губной помадой от подбородка до низа живота. Родители крепились изо всех сил и два дня не проявляли заметных признаков беспокойства, пока не позвонила классная руководительница сына и не спросила, почему Коля вторую неделю не ходит в школу, почему пропустил соревнования по настольному теннису и тестирование по математике.
— Потому что я нашел хорошую работу и бросил школу, — честно ответил Коля Сидоркин.
Какую работу? Такую, где ничего не надо делать, а его все любят и боготворят. И давно нашел? Давно, уже неделю работает, а чтобы не волновать родителей, он к утру осторожно пробирается домой, встает по звонку будильника, берет учебники и идет спать к другу, потому что у друга родители, как порядочные, оба уходят в половине восьмого на работу, не то что они, Сидоркины, — творческая интеллигенция, спят до обеда, а потом еще два часа пьют кофе и ругаются!
В доме прижилось новое слово — “стриптиз-шоу”. Родители постепенно привыкали к ночным отсутствиям сына, папа даже как-то раз решился и съездил в клуб, где был сметен толпой возбужденных женщин, упал, потерял очки, бумажник и всю свою отстраненную созерцательность. Мама тоже получила нервный срыв и неприятное разбирательство с дорожным инспектором, когда свалилась в истерике за рулем, обнаружив у дороги огромный щит с изображением сына.
На рекламном щите ее крошка, которому она все еще стирала нижнее белье и заправляла по ночам вывалившуюся из-под одеяла руку, стоял с обнаженным торсом, в вызывающей позе и с такой издевательской ухмылкой на лице, какую не смог затмить даже выступающий из расстегнутых джинсов пупок — внизу плаката этот пупок, этот след их неразрывной девятимесячной связи, притягивал к себе взгляд, как школьный глобус в пустыне.
Теперь к психологу пошел Коля: родители совсем сбрендили, притащили в дом щенка, чтобы Коля за ним ухаживал, и объявили, что разведутся, если увидят еще где-нибудь фотографию пупка сына. При чем здесь развод? — обалдел Коля. А при том, объяснили родители, что у них не получилось воспитать порядочного человека и вдвоем им больше делать совершенно нечего, разве что изводить друг друга взаимными обвинениями. Коля сразу же заподозрил в таком поведении (и не без основания) определенную психологическую подготовку и решил переманить специалиста по семейным проблемам на свою сторону.
Психолог обещал Коле успокоить родителей и на ближайшем же сеансе объявил им, что знает, как можно облегчить ситуацию. Он предложил родителям представить своего сына обнаженным и со стоящим членом. Психолог уверял, что многим мамам и папам эта картинка сразу же помогает осознать течение времени и физиологически отстраниться от уже взрослого мальчика, прекратив его излишне опекать.
Больше родители Коли Сидоркина психолога не посещали.
Папе неожиданно предложили съездить в Финляндию на пару месяцев — устроить фотовыставку. Мама прекратила глотать успокоительные таблетки и занялась своим гардеробом. В нездоровом лихорадочном возбуждении сборов они с утра до вечера изводили друг друга. Приступы взаимных обвинений в равнодушии к судьбе сына сменялись внезапными сексуальными припадками, сопровождающимися битьем посуды, обмазыванием друг друга медом, облизыванием, укусами и дикими воплями. В аэропорту, покачиваясь от нервного истощения и недосыпания, они пытались объяснить Коле главную тему жизни. Коля целовал им щеки, смеялся, обещал стать настоящим человеком, шутил над их пластырями и синяками, и главную тему жизни решили отложить до возвращения.
— Боже мой, я совсем забыла! — закричала мама, когда уже объявили посадку. — Звонил Антон, у него жена скоро рожает. Коля, я обещала, что она может приехать, ей надо на обследование, понимаешь! Нет, ты не отвлекайся, слушай меня, приедет тетя Ляля, ну? Помнишь? Ну как же ты не помнишь, жена дяди Антона, вертлявая такая? Я обещала, что она поживет у нас пару недель.
— Ляля? Я не знаю.
— Милый, как полное имя жены твоего брата? Ну, как зовут Лялю?! Коля, папа тоже не знает, она всегда была Лялей, зови ее “тетя Ляля”, ладно?
Первым делом Коля избавился от щенка. Он купил яркую подарочную коробку, повязал щенку бант, посадил его в коробку и пошел на работу. В ночном клубе в половине второго ночи был объявлен конкурс на лучшую женскую попу, на сцену вскарабкалась дюжина веселых женщин, шоу удалось на славу, и попа, занявшая первое место, получила в подарок породистого щенка и огромный пакет сухого корма (родители закупили на месяц).
На выходные Коля устроил вечеринку с одноклассниками, небрежно выставил на стол дорогой виски и бутылку “Золотой текилы”. Сначала все перемазались солью и лимонным соком, потом играли в испорченный телефон, танцевали и бросались пирожными, потом спорили, будет ли война с американцами, которые окопались в Грузии, и стоит ли клонировать особо одаренных личностей. Посмотрели легкую эротику, надули и развесили по квартире десяток розовых презервативов (мама на них помешалась — Коля находил эти резинки во всех своих вещах), под утро стреляли из помпового ружья по повешенному на люстре за ногу плюшевому зайцу и дико завидовали Коле — он не пойдет с утра на математику, не будет бегать по спортивному “ залу двадцать кругов и обсуждать после этого горечь ностальгии в творчестве послевоенных поэтов русского зарубежья.
Упоминание о школе и послевоенных поэтах-эмигрантах сильно взбудоражило хозяина вечеринки. Коля Сидоркин взобрался на стол. Все ужасно развеселились, стали кричать и хлопать в ладоши в ожидании стриптиза, а Коля начал вдруг читать стихи, и мальчики-девочки понемногу затихли в недоумении.
— “Я золотой закат переплавлю в слитки!” — декламировал Коля в запрокинутые бессмысленные лица своих оставшихся в детстве одноклассников. — Догоняйте! Ну?! “Снова дождь затеял стирку / Крыш, деревьев, кирпичей. / Дни ложатся под копирку / Антрацитовых ночей!” Это же Иван Елагин, это же настоящая графика природы!
— Хоть свитер сними! — жалобно попросила русая девочка у стола.
Щеки Коли алели пойманным вдохновением и радостью жизни. Он вскользь прошелся и по творчеству другого поэта-эмигранта — своего тезки Коли Марченко:
— “Пока мы цепенеем над учебником, природа ходит ходуном, беременная словолшебником, каким-то логнколдуном!” — кричал Коля Сидоркин в поскучневшие лица уже странно далеких от него ровесников, в холодные темные окна ноября. Он вдруг почувствовал, вот тут, на столе, как далеко и невозвратно шагнул в сторону от книг, стихов и школьничества, и если сейчас же, сию минуту не произойдет что-то невероятное, невозможно счастливое и горькое, то наступит самый настоящий миг смерти, ведь что такое, в конце концов, смерть, как не осознание безвозвратной потери и уход от всего, что раньше любил?!
В дверь позвонили.
Кто-то открыл. Вот уже задумавшегося о смерти Колю трясут за ногу и шепотом — “накаркал про беременную!” — просят спуститься со стола и разобраться со странной гостьей.
— А я так и подумала, что не вовремя! Пять часов утра, идет дождь, таксист спрашивает — подождать? Возьми сумку. Спасибо. Ты не представляешь, совершенно нет билетов на поезд, а в Ленинграде идет снег, какой ты большой вырос! Мы когда виделись? В прошлом году? Нет, постой, три года назад! Ужас, как быстро летит время, нет — два года, я тогда рожала Сюшку, а ты был совсем бегемотик, ой, а у вас тут что?..
Она удивленно замолкает и смотрит на покачивающегося на люстре зайца и на ружье на ковре, из зайца кое-где торчат клочья поролона, она хмурится, а сообразив, опускается в кресло и спасительным жестом обхватывает руками свой огромный живот, словно защищает и прячет одновременно.
За тридцать секунд мальчики-девочки исхитрились разобрать свою одежду, натянуть обувь и шумно вывалиться из подъезда. В накатившей тишине квартиры слышно только ее легкое дыхание, еще тикают часы, еще капает вода в полную посудину в раковине, и стучит испуганное сердце Коли Сидоркина.
— Сними ботинки.
Коля смотрит на свои ноги в шлепанцах, потом, спохватившись, падает на колени у кресла и осторожно вынимает ее промокшие ступни в колготках из желтых замшевых ботиночек.
— А вы ко мне? — спросил он, как только убедился, что ступня как раз удобно вся помещается у него на ладони.
— Боже мой! Я говорила, что нужно еще послать телеграмму, я вчера Тонику говорила вечером по телефону — пошли телеграмму, а он обещал позвонить, он что — не звонил? Послушай, если тебе не трудно, убери стаканы со стола, из них пахнет, я не люблю, когда пахнет высохшим спиртным… в Ленинграде идет снег, я говорила?.. Почему никого нет? Впрочем, да, я вспомнила, твоя мама говорила что-то об отъезде, слушай, у тебя есть сок или минеральная без газа? Очень пить хочется… открой сумку, там тебе подарок… это? Нет, это мой бандажный пояс, посмотри в боковом кармане… неужели я забыла их в магазине, нет, не может быть… кто убил зайчика?.. Какая у тебя ладонь горячая!.. Девочка в комбинезоне, что была здесь, русенькая такая, хороша очень, хороша… Сними шубку… спасибо, я устала, и оставь мою ногу, затекла…
Коля встает, прижимает к лицу невесомую теплую шкурку с ее плеч, и только он собрался вдохнуть заблудившийся в шелковой подкладке тонкий горьковатый запах, как вдруг увидел, что обтянутый трикотажем платья огромный живот шевелится! Он побледнел и отошел на шаг, не в силах отвести глаз от дергающегося под платьем чего-то острого и безжалостного.
— Опять пяткой толкается, — поморщилась женщина и накрыла живот в том месте ладонью, успокаивая. — Я купила тебе часы, хорошие часы, дорогие, ты что, испугался? Это ребенок толкается, надоело ему висеть вниз головой, вот и толкается. Какие у тебя глаза дремучие… Я спать хочу, где можно спать? Будет мальчик, я чувствую, девочка вела себя совсем по-другому, повесь шубу и покажи мне, где ванная… Подожди, не уходи, потри мне спину вдоль позвоночника, проведи ладонью… сильней… спасибо, у меня иногда случаются спазмы, спине трудно носить такой большой живот, с первым ребенком было легче, или это сейчас так кажется… да ты весь горишь!
— А вы кто? — шепотом спросил Коля и прижал ее руку к груди, там, где, дотянувшись, она слушала в распахнутом вороте рубашки его тело.
— Что?.. О господи! — Женщина смеется, опершись о край ванны и придерживая живот снизу другой рукой, с силой у него отобранной, и живот тоже смеется. — Ты что?.. Ты не понял? Я же Ляля! А ты что подумал? Я приехала из Подмоклова, то есть из Подмоклова я поехала в Ленинград к маме, она ужасно ругалась — нельзя ездить с таким животом, но я знаю, что еще недели две поношу, а из Ленинграда сразу к тебе, билетов не было, еле достала, а Тоник… Подожди, ты и Тоника не помнишь?

Васина Нина - Сервис с летальным исходом => читать книгу далее


Надеемся, что книга Сервис с летальным исходом автора Васина Нина вам понравится!
Если это произойдет, то можете порекомендовать книгу Сервис с летальным исходом своим друзьям, проставив ссылку на страницу с произведением Васина Нина - Сервис с летальным исходом.
Ключевые слова страницы: Сервис с летальным исходом; Васина Нина, скачать, читать, книга и бесплатно